Наш убийца достаточно извращен, чтобы подложить свою фотографию в пачку. И хватит называть его Метикулезным, он просто мясник.

— Он Метикулезный, — поправила Флоренс, — а не Скрупулезный. И он гораздо более скрупулезен, чем ты думаешь. Это было хорошее прозвище. Так какое у тебя предложение?

— Никакого предложения, называйте его ублюдком, говнюком, но только не Метикулезным. Он просто отброс. Ну, а кроме того, сменился босс, но методы остались прежними. Мы вместе пересмотрим все элементы дела, чтобы вы меня проинформировали. Я не хочу ничего упустить.

Он повернулся к Эйнштейну, затем к Амандье.

— Завтра вы двое, обыск в доме Эскремье. Нужно забрать документы отца, посмотреть, нет ли там еще какой-нибудь грязи, попытаться понять. Он был одиноким извращенцем или частью сети? Почему он хранил эти фотографии? Чтобы время от времени доставать их и дрочить, вспоминая былые времена? Он в последнее время причинял вред другим детям? Другими словами, он все еще был активным сексуальным хищником? Я знаю, что это будет непросто, но нам также нужно разобраться с этой историей о поджоге больницы, где он работал. Мы должны дать себе шанс найти его коллег, сопоставить имена с этими детьми.

Затем он указал пальцем на Глайва.

— Еще предстоят допросы, продолжаем. Я хочу, чтобы все было чисто, аккуратно, по категориям. А ты, Феррио, поближе присмотрись к матери. Мне плевать, что она плачет или лежит в депрессии в больничной койке. Заставь ее говорить. Она может рассказать тебе о прошлом: адрес, знакомые, коллеги мужа, все такое...

Амандье громко вздохнул.

— Мы сейчас на нервах. Не заваливай нас работой и дай нам немного передохнуть, ладно? Иначе все может плохо кончиться.

— Плохо кончиться? В смысле?

— Плохо кончиться, вот и все.

— У вас еще весь день, чтобы успокоиться. А ты, вместо того чтобы пить здесь вино, иди домой и ложись спать, посмотришь, как тебе будет лучше. С этого момента будем соблюдать правила.

Амандие показал ему средний палец, чтобы тот не видел. Шарко, все еще сидя, отбросил свою гордость и обратился к нему. Корсиканец великодушно проигнорировал его, и Франк горел желанием убраться из этого проклятого офиса.

— А я что, завтра что буду делать?

Сантуччи наконец-то обратил на него внимание, но так, как лиса смотрит на курицу.

— А, ты, новичок... Правда.

Он сделал вид, что думает. Ублюдок...

— Меня попросили присмотреть за делом пропавших. Броссар поручил тебе работу в архиве, если я не ошибаюсь?

Франк увидел, как в черных глазах его нового начальника заблестела радость. Глайв быстро достал толстую пачку листовок, лежавшую рядом с Минителем, и сунул ее в руки молодому инспектору.

— Он также поручил тебе раздать эти листовки.

Затем он обратился к Сантуччи:

— Это очень важно. На данный момент мы не можем найти никакой связи между Васкесом и Лампеном. Возможно, ее и нет, и они встретились случайно, но мы не можем отбросить эту версию. Нам очень поможет найти других адресатов книги Бодлера.

Глайв прервал возможные протесты, подталкивая Шарко к выходу.

— С завтрашнего дня ты обходишь все магазины. Учитывая площадь, которую нужно охватить, ты будешь заниматься этим два-три дня в районах Васкеса и Лампена, а также в окрестностях. Прочеши все, и скоро Париж не будет иметь от тебя секретов. Вернись к нам в хорошей форме. Мы все должны работать над этим делом. Давай, иди прими душ, тебе это нужно. Ты не единственный, кстати... - Шарко схватил куртку и, прижимая к себе огромную пачку бумаг, вышел в коридор, даже не взглянув на своих коллег. Он был на нервах.

Глайв спас его и увлек прочь от вулкана, пока огонь не угас. У них вырвали часть семьи, и потребуется время, чтобы прийти в себя.

Франк жалел Тити. Он искал его на втором этаже, среди какофонии телефонов и факсов. Напрасно.

Выйдя на улицу, он повернулся к зданию и почувствовал щемящее чувство в груди. Он понял, что это место, где он оказался, 36, quai des Orfèvres, было не просто престижным.

Это была кровавая арена.

Львиная яма.

Горячая вода брызгала ему на шею. Наконец-то. Франк поднял лицо к смесителю и с облегчением открыл рот, опираясь руками о плитку. Кровь из раны на пальцах ног струйкой стекала в слив.

Он уже два дня рыскал по улицам столицы. Раздал более пятисот листовок, а затем позвонил Глайву, чтобы сообщить, что закончит завтра. Уже будет суббота. Эйнштейн был в отпуске до 26-го, а Сантуччи дал им выходные — последние перед Рождеством.

Франк воспользовался этим, чтобы узнать о ходе расследования, и по тону следователя понял, что дело топчется на месте. Обыск у Эскремье не дал никаких результатов. Анализировали счета, телефонные звонки, но никаких новых зацепок не появилось.

Он отдернул занавеску душа, вытерся и посмотрел на свое отражение в зеркале. Настоящий труп. Он задался вопросом, как он будет выглядеть через десять лет, если будет так жить, и как ему удастся устроить личную жизнь, учитывая, что эта работа отнимает столько времени. Будет ли он возить детей в школу, как любой другой отец? Будут ли они все вместе ездить в отпуск, или всегда найдется какое-нибудь дело, которое разрушит их планы?

Он стоял минуту, не шелохнувшись. Каким человеком он стал? Эскремье умер из-за его халатности. Он еще помнил тот момент, когда на церемонии вручения дипломов клялся в верности, чести и преданности. Он не чувствовал себя достойным...

Вдруг он заметил муху в углу ванной. Крупный черный экземпляр, который сидел на вентиляционной решетке. Дрянь. Насекомое коснулось его носа, как будто дразня его. Когда он гнался за ним с полотенцем до гостиной, его левый мизинец ударился о дверной косяк. Он упал на пол и закричал, проклиная этих чертовых мух.

Позже, перевязав ногу, он поужинал яичницей с маслом и хлебом. Перед собой он поставил коробку. В ней лежал браслет из белого золота, который он купил в ювелирном магазине между раздачей листовок. Шарко жалел, что зашел в этот магазин наугад, не подумав о подарке для Сюзанны. Но до Рождества оставалось всего несколько дней, и ей это понравится.

Факс затрещал, когда он мыл посуду. Франк любил этот звук — настоящий лучик солнца, и только Бог знал, как он ему был нужен.

Мой дорогой,

Я думаю о тебе, как и каждый вечер, я скучаю по тебе. В четверг утром у меня встреча с боссом. Я уволюсь. Я предпочитаю сделать это после Рождества, чтобы не портить ему праздник. Я боюсь этого момента, который не будет приятным после почти десяти лет работы в одной лаборатории... Потом мне нужно будет сообщить о своем уходе родителям... Но я повторяю себе, что это ради благого дела и что для меня нет ничего важнее, чем обнимать тебя каждый день. Как бы далеко ни занесли нас наши жизни.

Совсем другое дело: Пьеррик добился результата с листом, который ты мне дал. Я отправлю его тебе по факсу. Оригинал верну, когда увидимся, то есть очень скоро. Надеюсь, это не доставит тебе неприятностей. Будь осторожен.

Люблю тебя.

Сюзанна.

Франк ждал у аппарата, начеку. Через несколько минут его терпение было вознаграждено. Он увидел, что было написано на недостающей странице, 146-й. Это сработало. Невидимые невооруженным глазом следы перепечатки стали заметны благодаря черной краске. Некоторые буквы были плохо различимы там, где не было достаточно нажатия на кончик ручки, но в целом текст был читаем.

Молодой инспектор взял лист и сел в кресло. Он не помнил, кому принадлежал этот почерк — наклоненный вправо, плотный, как у врача.

Он мысленно заполнил пробелы и без труда восстановил текст на призрачной странице.

Узнал, что в конце марта 1988 года, за тринадцать месяцев до убийства, на этаже, где жила Изабель Рондье, третья жертва, частично сгорела квартира. По словам жильцов, это была неисправность электропроводки. Инцидент произошел ночью. На место были вызваны пожарные и скорая помощь. Проживавший там человек получил сильное отравление и был доставлен в больницу Сен-Антуан.