Марина сделала глоток и смачно рыгнула.

— Мара Штейн, Восьмой, прошу пройти в лабораторию. — Голос заглушил фоновую музыку.

В лаборатории оказалось тепло, но не душно. Она скинула кожаную укороченную куртку, прямо на пол, посмотрев с вызовом на собравшихся. За овальным столом занимали места: Восьмой, Элайджа, утирающий слёзы, и Михаил Дмитриевич — чистокровный эллин в облике человека. Последнего она смутно помнила по прежней — той старой жизни. Тогда его звали Герион — светило одного из научных центров Марса, отличавшийся непревзойденным умом и ещё большей рассеянностью. Благодаря тому, что несколько миллионов лет не перерождался, Герион возвел рассеянность в абсолют. Он мог замереть и часами смотреть в одну точку, или, например, забыть поесть.

— Марочка, Мерк, ну и ты Сопливый, такое дело: мы изучали данные со спутника, — учёный махнул на стену за спиной, где дисплеи беспрестанно чертили графики, сменяя их географическими картами, которые она не могла прочесть. — И заметили любопытную деталь: везде, где происходили нападения Черных, фиксировалось аномальное превышение особой высокочастотной энергии. Если проще, — он скептически посмотрел на Марину, дав понять, кого считает наиболее отсталым, — теперь мы можем узнать, где наблюдается наибольшая концентрация противника — то есть, где потенциальная угроза нападения.

Договорив, Герион, впал в очередной ступор. Пауза затянулась. Восьмой кашлянул.

— Прекрасное открытие, но ведь мы в ежедневном патруле, часто отсутствуем на базе, нас мало, мобильная связь работает плохо…

— Меркурий, люблю тебя ещё с Элизиума! — вздрогнул учёный, принялся что-то рисовать среди графиков. — Ни в бровь, а в глаз. Но и это я тоже учел! Держите!

Он выложил на стол странного вида кулоны.

— Надевайте, не бойтесь! Когда враг будет рядом, вы почувствуете электрическое покалывание на коже, чем ближе он будет — тем сильнее ощущения! Правда, здорово?

— Да, уж… Лучше бы придумали, как скрыть нас от противников… — Проворчала Мара, застёгивая цепочку на шее…

— В точку! — обрадовался подсказке изобретатель. — Вдобавок ко всему, эти кулоны скрывают ваше биополе, делая невидимыми для врагов!

Мара отметила, что её, в отличие от Восьмого, он хвалить не стал.

Кулон подозрительно вибрировал, покалывая кожу.

— Я чёт не поняла… — не успела закончить она, как в здании сработала сирена.

— Враг? Здесь враг! — ахнул учёный, быстро прячась в углу — хотя никакой прямой угрозы пока что не наблюдалось.

— Ура! Враги! — запрыгал от восторга Элайджа. — Наконец-то, я увижу врагов!

Восьмой обнажил клинок, собранно озираясь по сторонам. Мара тоже приготовилась, но с ленцой, что-то её подсказывало не спешить. Краем глаза она заметила движение в районе своей упавшей куртки и уже была там.

— Вот он, враг! — не раздумывая, вонзила лазерный клинок в любимую кожанку, одновременно прорезав пол. Из-под чёрной кожи, потекла почти черная жижа. Откинув куртку носком сапога, она увидела крупную крысу.

— Эх, Мара-Мара-Марочка… откуда в тебе столько злобы?! — вынырнул из-за её спины Михаил Дмитриевич. — Я бы взял её на исследование. Удивительный образец!

— Главное, что кулоны прошли полевое испытание и работают, — приосанился Восьмой, скрестив мощные руки на груди. — Седьмая, ты молодец — прекрасно владеешь техникой, но в следующий раз будь поосторожнее, отправляясь на базу. Не приводи больше «хвост». От нас зависит безопасность каждого члена команды!

Марину аж затошнило от пафоса.

«Недоделанный Оптимус Прайм из Купчино».

Увы, теперь Сергей так говорил постоянно. Она хотела было поставить его на место, напомнить, что ничем не хуже и вообще с какого перепуга он решил, что здесь командует, но передумала. В кабинет вбежала Кара и вместе с Джастином и Михаилом Дмитриевичем принялась смотреть на Восьмого щенячьими глазами. Где-то в глубине души Мара и сама была бы не прочь пялиться на него так же (уж больно хорош), но признаться в этом было выше её сил. Оценив обстановку, она поняла, вряд ли кто-то заметит её уход, поэтому картинно отдала честь, крикнула «Так точно, сэр. Будет исполнено, сэр!», а затем, чеканя шаг, вышла походу выбросив испорченную куртку в мусор.

На улице окончательно стемнело. Марина обожала летние вечера, когда по коже пробегает легкий озноб, а порывистый ветер доносит запахи моря. Прохлада всегда желаннее духоты. Ветер на мгновение пригладил волосы и умчался в темноту. Она глубоко вздохнула: «Перед смертью метро не надышишься!» — и спустилась в душное чрево подземки.

Она проснулась под утро от того, что случайный любовник громко всхрапнул. Кутаясь в простыню, вышла на балкон курить. Земная ночь особенно черна перед рассветом. Ни звезд, ни огней — город спит. На душе так же беспросветно. Марина совсем не хотела этого, но тихие, безнадежные слезы сами потекли по щекам.

Память, помноженная на воображение, прокручивала кадры из другой жизни. Меркурий на арене, все тело в запекшихся рубцах от светового меча — израненный, он находит в себе силы подняться. Расправляет гордые крылья — огромный, мощный как памятник, как воплощение мужественности. Он открыто улыбается ликующей толпе, но ищет взгляд одной-единственной. Девятой. Мара с трибуны кричит ему, машет, исступленно мечтая оказаться на ее месте. Она лучше во всем — сильнее, красивее! Но он смотрит не на нее, и с этим ничего не поделать.

Свежее воспоминание. Они вернулись на Землю. Пикник с коллегами. Сергей выходит из воды. Капли сверкают алмазами на загорелой коже, ветер треплет короткие выгоревшие волосы, а его человеческие, глаза, исполненные тепла, сияют на смуглом лице. Он неуклюже вытирается полотенцем, играя упругими мускулами не нарочно. Марина помнит касания его больших ладоней — таких нежных… И тепло разливается внизу живота, приятный спазм. Она, не моргнув соврала ему, что обгорела на солнце, а сама прятала дрожь и истому. По телу бежали мурашки. Он, конечно, согласился помочь с кремом от загара. Он ничего не понял, а она таяла… Крепкие ладони касались плеч. Он гладил. Массировал. Мазал. Шею, позвоночник. Надавливал и отступал. А она прокусила губу, чтобы не застонать. Он водил пальцами под лопатками — там, где крылья. Щекотно и сладко. Невыносимо сладко, когда его руки спускались ниже, ниже… И Марина испытала оргазм. А он все продолжал болтать о долге и их миссии, ничего не заметив.

Нет, наверное, раньше она его не любила. Хотела, чтобы он любил её, отпускал взгляды, полные вожделения, как это делали все мужчины, а он взял и влюбился в Девятую — слабую, нескладную, некрасивую. В прошлом они оба её раздражали. Но сейчас, испытав нежность его рук, увидев бесконечную теплоту в глубине глаз, Мара сама без памяти влюбилась. Она тосковала по нему и завидовала Девятой из прошлого, которой и тогда и теперь оставался верен Меркурий. Хуже всего, что, после репликации он перестал даже глядеть в её сторону. А совсем худо стало из-за одиночества. Бескрайнего, всеобъемлющего одиночества, съедавшего её изнутри. Никто во всем мире не понимал, что испытывает она, потеряв своё место в мире и не обретя нового.

Слёзы застилали глаза, впрочем, ей и не хотелось ничего видеть. Протолкнув горький ком горьким дымом внутрь, она добралась до кровати, растолкала спящего парня (как там его? Марк? Лучше бы Мерк). Рукой принялась водить в его трусах вверх-вниз, пробуждая вялый член.

— Дома отоспишься, дружок. Давай же, я жду…

И когда тот заворочался, шаря по кровати, сама подставила грудь. Плотно зажмурилась. Воображая, что это руки Сергея немного неправильно ласкают соски, это его пресс напрягся, когда перевернул её на живот. Идеально! Не видеть лица, только слышать срывающееся дыхание, почти дыхание Сергея. Обхватить руками почти его руки. Чувствовать, как почти его губы прикоснулись к шее, как почти он, резко вздохнув, вошёл в неё. Как кто-то очень непохожий на Сергея шлепнул её по заднице. Кто-то зачем-то сообщил: «Я сейчас кончу» — почти всё испортив, как никогда бы не сделал Сергей. И всё же… И всё же Марина всегда была искусной лгуньей, и в этот раз ей удалось обмануть даже саму себя. Сегодня ночью она снова была с Сергеем, снова испытала оргазм. Или почти. А разве что-то ещё имеет значение?