— Я буду тебя защищать! — сказал голос в голове. — Не забывай, ты не один…

2.

Сердце как обычно болело, ударами отсчитывая последние дни его жизни. Валерий Сергеевич поправил поношенный полосатый халат и кряхтя сел на кровати, добавив к трели будильника мерзкий скрежет панцирной сетки. Как всегда от резкого подъема, в глазах потемнело. Гипотония не отступала вот уже с десяток лет. Привычно нащупав на облезлой табуретке настой женьшеня, он отсчитал двадцать капель. На самом деле, в стакан упало больше — руки тряслись, что ж — всё к лучшему. Как учила терапевт, мысленно отсчитав до ста, он медленно поднялся. В комнате пахло лекарствами и пылью. Дом постарел вместе с ним. Половицы под шоркающими шагами поскрипывали, скрипели петли на двери туалета и форточке, скрипели и его кости, а что вытворяли суставы — ох, лучше не вспоминать. Про себя Валерий Сергеевич шутил, что дом, как и его, скрутил артрит. По стародавней привычке пошел к холодильнику, зачем? Кушать не хотелось. Ему вспомнилась статья в одном журнале, где утверждалось, что у людей перед смертью подсознательно пропадает аппетит. Эх, поскорее бы…

Впрочем, он бы не отказался от кусочка багета с красной икрой. Да только пенсия актёра театра и кино напоминала гнилой помидор, брошенный недовольным зрителем. Какая тут к черту икра?

Валерий Сергеевич побрился, потому что утром, даже если оно начиналось в полдень, нужно бриться. Убрал постель, потому что надо. Оделся — так полагается. Сел на край стула и принялся следить за минутной стрелкой старинных часов. Тяжёлые коричневые портьеры, напоминающие занавес, хранили затхлый покой его одиночества.

У Валерия Сергеевича никого не было. Последняя жена, далеко не самая любимая, ушла, когда ему исполнилось семьдесят. Годом позже, истончившаяся память, как ткань на лацканах единственного пиджака, привела к страшному конфузу на сцене Ленкома и его торжественно проводили на пенсию.

«Скоты».

Армия поклонниц постарела вместе с ним. Эти звонкоголосые жизнерадостные девчонки, носившие его на руках в разгар семидесятых, превратились в старых сплетниц и, скорее всего, выбросили в мусор карточки с его фотографиями. Одна из этих пожелтевших карточек, которые в прошлом ценились на вес золота, висела на стекле серванта. С неё куда-то вдаль (или на отклеившуюся обоину) смотрел молодой белозубый парень. Прядь густых непослушных волос, родинка на губе, по которой с ума сходили все девушки советского союза, и смелый честный взгляд — куда всё ушло? Старик достал платок и смахнул слезу. Нет, он не плакал — с возрастом глаза начали слезиться сами.

Дружить у него никогда не получалось, так что друзей тоже не было. А последний заклятый враг, Саша Демьяненко умер в августе. Ах, как же ему не хватало тех жарких споров, которые они вели за бокалом коньяку в последнюю субботу месяца! Ему вспомнилось их последнее прощание. Весь вечер Саша с пеной у рта доказывал, что у нового русского кино есть будущее, а он как мог, критиковал игру молодых актёров и поносил режиссёрскую бездарность. Напоследок в коридоре, подавая ему трость, Саша серьёзно сказал:

— Ненавижу тебя. Умру — на похороны не приходи!

— Больно нужно, — усмехнулся он тогда, крепко пожав врагу руку.

А на следующий день Саша Демьяненко (Шурик) скончался — сердце. На глаза вновь навернулись слёзы: «Будь проклята эта старость»…

В груди опять кольнуло. Валерий Сергеевич постарался отвлечься.

Часы пробили пять часов вечера. Он взял телефон и начал звонить.

— Телефон доверия, добрый день. — Сказали в трубку.

— Добрый вечер, — педантично поправил он девушку, — Прошу, Марию Андревну…

— Маша, это тебя! Твой старпёр опять звонит! — Безымянная девушка даже не удосужилась прикрыть трубку.

Заиграла пошлая мелодия. Ожидание затянулось. Минут через десять, не раньше, наконец-то послышалось долгожданное:

— Валерий Сергеевич, здравствуйте! Простите, что заставила Вас ждать. Я переодевалась. Вся вымокла — на улице такой ливень, такой ливень!

С Машей они познакомились около года назад, когда случился третий инфаркт. В тот раз послеоперационная слабость не отпустила его ни через неделю, ни через месяц после. Врачи сказали, ему больше нельзя одному выходить на улицу и тогда он перестал выходить из дома вовсе. Взял социальную сиделку.

— Ах, Машенька, вы сегодня выглядите особенно прекрасно! — начал он игру, которую они вели уже несколько месяцев.

— Ну, что вы, что вы! Валерий Сергеевич, я мокрая как бездомная болонка, — звонкий девичий голос, немного поднял настроение, — а Вы мне льстите и льстите!

— Машенька, неужто Вы и сегодня ответите отказом немощному старику, мечтающему лишь об одном мимолётном свидании, перед смертным часом…

Девушка мгновенно стала серьёзной.

— Валерий Сергеевич, мы же с вами договорились: никаких «смертный часов», «последних издыханий» и как Вы там ещё говорите?..

— Успение израненной души?

— Да, точно! Вам всего восемьдесят три, у меня дедушка в девяносто лет баню на даче построил, а вы?! Ой, простите… — поздно спохватилась она.

Больно кольнуло сердце. Старый актёр ненавидел, когда ему напоминали про возраст и совершенно не терпел, когда это делала Маша.

Он наизусть помнил график её дежурств и словно ревнивый ухажёр каждый день, без опозданий, звонил в одно и то же время. Он придумал себе, Марию Андревну — даму бальзаковского возраста, флиртующую с пожилым джентльменом. У неё огромные бездонные карие глаза, вьющиеся рыжие волосы и румянец, который мгновенно усиливается, когда ей отвешивают комплименты.

И вот беда — Мария Андревна никак не могла иметь дедушку, построившего в девяносто лет баню.

— Простите меня, Машенька. Тут такая оказия — у меня званый ужин, гости уже рассаживаются. Я только на минутку отлучился, чтобы полюбопытствовать, ждать ли Вас, но коль Вы трудитесь, ещё раз прошу прощения…

— Валерий Сергеевич, минутку. Во-первых, не забудьте принять лекарства, которые Вам вчера принесли. Во-вторых, никаких ночных посиделок у телевизора (и зачем я поддалась Вашим уговорам и разрешила подключить кабельный эротический канал?) и не делайте вид, что спите, когда приходит сиделка! Она вчера два часа простояла под дверью!

— Маша, мне бы это…

— Нет, нет и ещё раз нет! Никакого алкоголя, тем более коньяка! Валерий Сергеевич, вы совсем не бережёте себя!

— Завтра два года, как Саша… — печально начал он, но не смог докончить…

— …

— Что ж, простите… Прощайте, Мария Андревна…

Старик положил трубку старого красного телефона, облокотился на стол и долго смотрел в пустоту, не думая ни о чём. Он злился на себя. Злился на немощь, на возраст, на свою глупость, на то, что напридумывал себе Бог знает что и сам же поверил. Злился на бесконечное одиночество. Гобеленовые шторы уже изрядно потемнели — закат. Что-то щёлкнуло в голове. Валерию Сергеевичу ужасно захотелось выйти, неважно куда, главное уйти подальше из склепа, в который превратилась его некогда светлая квартира.

Плащ на ощупь казался каким-то чужим — сколько же его не надевали? Зато трость, забытая в углу, привычно легла в ладонь. Помучавшись со шнурками щёгольских ботинок, он был готов.

Дверь медленно открылась, и на пожилого человека обрушился целый мир ощущений. Оказывается, в подъезде сделали ремонт — выкрасили всё синей краской. Недавно прошла красивая женщина, оставив за собой шлейф узнаваемого Шанель № 5, а этажом выше кто-то приготовил котлеты. У соседей напротив шумят дети. За дверью топот, смех.

Валерий Сергеевич подошёл к лестнице (в их старом доме не было лифтов) и остановился. Ему стало не по себе. Он смотрел на стёртые ступени и не мог вспомнить, когда ходил по ним. Сколько прошло времени?

«Ах, старый дурак, забыл надеть очки!» — обругал он себя, развернулся, но видно слишком резко — перед глазами поплыло. Потерял равновесие и вдруг не почувствовал под ногой опоры…