Затем он вспомнил ее смущение несколько дней назад, когда он читал письмо мистера Коллинза, и, посмеявшись над ней, наконец отпустил ее, сказав, когда она уже выходила из комнаты: – Если какие-нибудь молодые люди придут свататься к Мэри или Китти, направляете их ко мне, я как раз совершенно свободен.

Наконец Элизабет сбросила с плеч очень тяжелый груз, и после получасового спокойного размышления в своей комнате она смогла присоединиться к остальным с относительным спокойствием на душе. Все переживания были слишком свежими, чтобы придаваться веселью, но вечер прошел спокойно – не осталось ничего, чего стоило бы опасаться, а ощущение легкости и понимания придет со временем.

Когда ее мать поднялась в конце вечера в свою гардеробную, Элизабет последовала за ней и сообщила важную новость. Эффект был совершенно неожиданным: услышав ее, миссис Беннет долго сидела совершенно неподвижно и не могла вымолвить ни слова. И потребовалось много-много минут, прежде чем она смогла осознать то, что услышала, хотя в целом она не могла не понять, насколько это было на пользу ее семье, или что стремительное появление женихов давало каждому из них. Постепенно она начала приходить в себя, крутиться на стуле, вскакивать, снова садиться, удивляться и благословлять свою судьбу.

– Боже мой! Господи, благослови меня! Только подумайте! Боже мой! Мистер Дарси! Кто бы мог подумать! И это правда? О, моя сладчайшая Лиззи! Какой богатой и важной ты будешь! Сколько денег на мелочи, какие драгоценности, какие экипажи у тебя будут! У Джейн по сравнению с тобой – совсем ничего. Я так рада, так счастлива! Такой очаровательный мужчина! Какой красивый! Какой высокий! О, моя дорогая Лиззи! Прости меня за то, что раньше я так сильно его не любила. Надеюсь, он забудет об этом. Милая, милая Лиззи. Дом в городе! Истинное великолепие! Три дочери замужем! Десять тысяч в год! О, Господи! Как мне пережить такое? Я сойду с ума.

Этого было, пожалуй, достаточно, чтобы понять, что ее одобрение не подлежит сомнению, и Элизабет, радуясь, что такое восторженное излияние было выслушано только ею, вскоре оставила мать одну. Но не прошло и трех минут по возвращению в свою комнату, как мать вновь появилась перед ней.

– Мое дорогое дитя, – воскликнула она, – я не могу думать ни о чем другом! Десять тысяч в год, а скорее всего и больше! Это все равно что лорд! И благословение архиепископа. Вы должны и будете венчаться по особому повелению архиепископа. Но, моя дорогая любовь, скажи мне, какое блюдо мистер Дарси особенно любит, чтобы я могла велеть приготовить его завтра.

Это было прискорбной демонстрацией того, каким может быть поведение ее матери по отношению к самому джентльмену, и Элизабет обнаружила, что, даже несомненно завоевав его самую теплую привязанность и будучи уверенной в согласии своих родственников, все еще остается много чего желать. Но утро прошло гораздо лучше, чем она ожидала, поскольку миссис Беннет, к счастью, испытывала такой трепет перед своим предполагаемым зятем, что не решалась заговорить с ним, если только не подворачивался случай услужить ему чем-нибудь или выразить свое почтение к его мнению.

Элизабет с удовлетворением увидела, что ее отец прилагает все усилия, чтобы поближе сойтись с ним, и мистер Беннет вскоре заверил ее, что его уважение к мистеру Дарси неуклонно растет.

– Я в восторге от всех трех моих зятьев, – сказал он. – Уикхем, пожалуй, вне конкуренции, но я думаю, что твой муж понравится мне не меньше, чем муж Джейн.

Элизабет, настроение которой вскоре снова поднялось до игривого, пожелала, чтобы мистер Дарси объяснил, почему он вообще влюбился в нее.

– Что послужило толчком? Я могу понять, как вы зачарованно продолжаете, когда вы уже что-то почувствовали, – размышляла она, – но что такое необычное могло подтолкнуть вас?

– Я не могу назвать час, или место, или взгляд, или слова, которые стали первопричиной. Это было слишком давно. Я был уже вдали от начала, когда понял, что произошло.

– Мою красоту вы сразу отвергли, а что касается манер, то мое поведение по отношению к вам всегда граничило с невежливостью, и я всегда обращалась к вам скорее с целью уязвить, чем желая чего-то иного. Теперь будьте искренни: вас восхищала моя дерзость?

– Да, но особенно живость вашего ума.

– Вы можете смело считать и это дерзостью. В них не было больших различий. Дело в том, что вы слишком привыкли к вежливости, почтению, назойливому вниманию. Вас они невольно раздражали. Вам были противны женщины, которые всегда говорили, смотрели и думали только так, чтобы, не дай Бог, не вызвать вашего неудовольствия. Я возбуждала и вызывала ваш интерес, потому что я была так непохожа на них. Если бы вы не были по-настоящему учтивы, вы бы возненавидели меня за это, но, несмотря на огромные усилия, которые вам приходилось прилагать, чтобы не сорваться, ваши чувства всегда были благородны и справедливы по отношению ко мне, и в глубине души вы без всякого снисхождения презирали людей, которые так усердно обхаживали вас. Ну вот я и избавила вас от необходимости признаваться в этом, и, действительно, взвесив все обстоятельства, я начинаю думать, что это было совершенно естественно. Конечно, вы не знали обо мне ничего хорошего, но кто думает о таком, когда влюбляется.

– Разве не было ничего хорошего в вашем полном нежности и самоотверженности отношении к Джейн, когда она заболела в Незерфилде?

– Бесценная Джейн! Кто мог бы сделать для нее меньше? Но непременно возведите это в ранг добродетели. Мои хорошие качества находятся под вашей протекцией, и вы должны приукрашать их как можно больше, а мне, в свою очередь, следует находить поводы, чтобы раздражать вас и ссориться с вами как можно чаще, и я начну прямо сейчас с того, что спрошу, что заставило вас так не желать сразу, при первом же появлении, проявить свое отношение? Что заставило вас так стесняться меня, когда вы вошли, а потом обедали у нас? Почему, особенно когда вы только появились, вы выглядели так, будто вам до меня не было дела?

– Потому что вы имели вид чрезвычайно серьезный, были молчаливы и никак не воодушевляли меня.

– Но мне же было неловко.

– И мне тоже.

– Вы могли бы чаще обращаться ко мне во время ужина.

– Человек, не в такой степени обуреваемый чувствами, наверное, мог бы.

– Вот не повезло, что у вас припасен разумный ответ, который вы можете сразу дать, и что я настолько разумна, чтобы признать это! Но интересно, как долго вы продолжали бы, если бы вас предоставили самому себе. Интересно, когда бы вы изволили заговорить, если бы я не обратилась к вам? Мое ​​решение поблагодарить вас за доброту к Лидии, безусловно, имело впечатляющие последствия. Боюсь, даже слишком, ибо что станет с моралью, если наши удобства будут обеспечиваться нарушениями обещаний? Ведь мне не следовало даже упоминать о случившемся. Больше такое не повторится.

– Вам не стоит расстраиваться. Мораль останется неприкосновенной. Безосновательные попытки леди Кэтрин разлучить нас оказались решающим аргументом, устранившим мои последние сомнения. Я вовсе не обязан своим нынешним счастьем вашему горячему желанию выразить свою благодарность. Я не был намерен дожидаться каких-либо признаний с вашей стороны. То, что я услышал от моей тети, вселило в меня надежду, и я был полон решимости немедленно и окончательно прояснить все.

– Леди Кэтрин оказала неоценимую услугу, и это должно сделать ее счастливой, поскольку она любит быть полезной. Но объясните мне, для чего вы приехали в Незерфилд? Просто чтобы появиться в Лонгборне и смутиться? Или вы все-таки намеревались добиться более серьезных результатов?

– Моей истинной целью было увидеть вас и решить, если у меня получится, могу ли я надеяться когда-нибудь побудить вас полюбить меня. А целью, о которой я сам себе говорил, было увидеть, по-прежнему ли ваша сестра неравнодушна к Бингли, и если да, то признаться ему в своих поступках, что я и сделал сразу после встречи.