Возвращение мистера Коллинза в Хартфордшир уже не сулило миссис Беннет удовольствия. Напротив, она теперь была так же склонна сожалеть о его визите, как и ее муж. Было очень странно, что он собирается явиться в Лонгборн, а не направиться прямо в Лукас-лодж; к тому же это было не совсем удобно и чрезвычайно хлопотно. Она ненавидела гостей в доме, даже когда ее здоровье не было так расстроено, а счастливые влюбленные раздражали ее теперь более всего. Таковы были кроткие сетования миссис Беннет, которые уступали только лишь еще большим страданиям, вызванным продолжающимся отсутствием мистера Бингли.

И у Джейн, и у Элизабет отсутствие Бингли продолжало вызывать тревогу. Проходил день за днем, не принося о нем никаких вестей, кроме неведомо откуда взявшегося слуха, который вскоре распространился в Меритоне, что в эту зиму он более не появится в Незерфилде. Слух этот крайне возмутил миссис Беннет, и она не уставала опровергать его, называя не иначе как возмутительной ложью.

Даже Элизабет стала опасаться, но вовсе не того, что Бингли охладел к ее сестре, а того, что его сестрам удастся удерживать его вдали от Незерфилда. Отвергая подобные мысли, столь разрушительные для счастья Джейн и наносящие такой ущерб репутации ее возлюбленного, она не могла, тем не менее, от них полностью избавиться. Она опасалась, что совместные усилия двух его бессердечных сестер и его властного друга, к которым добавлялись привлекательность мисс Дарси и лондонские развлечения, могли оказаться намного превосходящими силу его привязанности к Джейн.

Что касается Джейн, то ее переживания в связи с этим ожиданием были, конечно, более болезненными, чем беспокойство Элизабет, но что бы она ни чувствовала, она не позволяла проявляться своим чувствам, и поэтому между ней и Элизабет эта тема никогда не обсуждалась. Но поскольку ничто не сдерживало их мать, редкий час обходился без ее рассуждений о Бингли и демонстрации нетерпения по поводу его приезда; она измучила Джейн, требуя от нее признаний, что, если он не вернется, та станет думать, что с ней обошлись недостойно. Лишь Джейн с ее неизменной мягкостью способна была переносить эти приступы сочувствия с невозмутимым спокойствием.

Мистер Коллинз вернулся в точности, как и обещал, через две недели в понедельник, но приняли его в Лонгборне уже не так любезно, как при первом появлении. Однако он был настолько переполнен счастьем, что не нуждался в особом внимании, и, к счастью хозяев, демонстрация страсти предмету своей любви занимала почти все его время, что почти полностью избавило их от его общества. Большую часть дня он проводил в Лукас-лодж, а иногда возвращался в Лонгборн так поздно, что успевал лишь извиниться за свое отсутствие перед тем, как вся семья укладывалась спать.

Миссис Беннет действительно находилась в самом плачевном состоянии. Одно упоминание о чем-либо, касающемся помолвки, приводило к взрыву дурного настроения, и куда бы она ни направлялась, она заранее была уверена, что услышит разговоры об этом событии. Вид мисс Лукас вызывал у нее отвращение. Она относилась к ней, как к своей преемнице в этом доме, с чувством ревнивой враждебности. Всякий раз, когда Шарлотта приходила навестить их, она не сомневалась, что та предвкушает момент, когда займет ее место, и всякий раз, когда они с мистером Коллинзом негромко разговаривали о чем-то между собой, она была убеждена, что речь идет о поместье Лонгборн и о том, как они выгонят вон ее саму и ее дочерей из дома, лишь только мистер Беннет покинет этот мир. И на все это она с выражением неизбывной горечи жаловалась мужу.

– Согласитесь, мистер Беннет, – говорила она, – невозможно представить, что Шарлотта Лукас когда-нибудь станет хозяйкой этого дома, что мне придется уступить ей и увидеть, как она займет в нем мое место!

– Дорогая моя, не предавайтесь таким мрачным мыслям. Будем надеяться на лучшее. Давайте тешить себя надеждой, что я, возможно, еще выживу.

Такая возможность никак не утешила миссис Беннет, и поэтому, вместо того чтобы успокоиться, она продолжила сетовать с прежним надрывом.

– Я не могу вынести мысли, что наше имение должно стать их собственностью. Если бы не приоритет наследования, я и не переживала бы об этом.

– О чем вы не переживали бы?

– Я вообще ни о чем не переживала бы.

– Возблагодарим всевышнего, что он уберег вас от состояния такой бесчувственности.

– Я никогда не смогу быть благодарна кому-либо, мистер Беннет, за что-либо, связанное с наследованием. Я не могу понять, как могло у кого-то хватить совести придумать отбирать имение у родных дочерей. И все это в пользу мистера Коллинза! Почему он должен иметь больше прав, чем кто-либо другой?

– Я предоставляю вам решить это самой, – заключил мистер Беннет.

Пришло письмо от мисс Бингли и положило конец сомнениям. Уже из первого предложения определенно следовало, что все они обоснуются на зиму в Лондоне, а заканчивалось письмо сожалениями ее брата о том, что он не успел засвидетельствовать почтение своим друзьям в Хартфордшире до того, как покинул их края.

Никакой надежды не осталось, она исчезла бесповоротно; и когда Джейн смогла дочитать оставшуюся часть письма, она не обнаружила более ничего, кроме проявления явной привязанности автора, что в какой-то степени могло бы ее утешить. Комплименты в адрес мисс Дарси занимали главное место. Вновь обсуждались ее многочисленные увлечения, и Кэролайн не могла нарадоваться их растущей близости и осмелилась предсказать исполнение всех желаний, которыми она поделилась в предыдущем письме. Она также с большим удовлетворением сообщала, что ее брат проживает в доме мистера Дарси, и с восторгом описывала некоторые задумки последнего относительно новой мебели.

Элизабет, которой Джейн очень скоро рассказала обо всем, выслушала ее с чувством негодования, не проронив ни слова. Сердце ее разрывалось между беспокойством о сестре и обидой на весь остальной мир. Утверждениям Кэролайн о неравнодушии ее брата к мисс Дарси она не придала никакого значения. В том, что он действительно любил Джейн, она сомневалась не больше, чем когда-либо, и хотя она всегда испытывала симпатию к нему, все же не могла думать без негодования, отчасти даже с презрением, о той легкости характера, об отсутствии должной решимости, которые в результате сделали его рабом своекорыстных друзей и привели к необходимости безропотно пожертвовать своим счастьем в угоду их предпочтениям. Однако, окажись собственное счастье джентльмена единственной жертвой его поступков, ему, возможно, было бы позволено распоряжаться им так, как он посчитал нужным, но от этого зависело счастье ее сестры, и она считала, что он не имел права этим пренебрегать. Короче говоря, много о чем здесь можно было бы поразмышлять на досуге, однако все это было бы впустую. Но она не могла заставить себя думать о чем-либо другом: в конце концов, действительно ли увлечение Бингли угасло само или это произошло под влиянием его друзей, знал ли он о влечении Джейн, или это ускользнуло от его внимания; как бы то ни было, эти умозрительные различия могли повлиять на ее мнение о нем, а положение сестры при этом оставалось неизменным – ее покой был безжалостно разрушен.

Прошел день или два, прежде чем Джейн набралась смелости рассказать Элизабет о своих чувствах; но вот, наконец, настал момент, когда миссис Беннет оставила их одних после более длительного, чем обычно, приступа раздражения по поводу Незерфилда и его хозяина, и она не сдержалась:

– О, если бы моя дорогая матушка лучше владела собой! Она не представляет, какую боль причиняет мне своими постоянными рассуждениями о нем. Но я не стану роптать. Это не может продолжаться вечно. Его забудут, и у нас все будет как прежде.