На следующее утро Элизабет проснулась с теми же мыслями и переживаниями, что мучили ее накануне вечером. Она по-прежнему не могла оправиться от неожиданности произошедшего – ни о чем другом думать было невозможно. Совершенно неспособная к каким-либо занятиям, она решила вскоре после завтрака попробовать исцелиться свежим воздухом и энергичной прогулкой, и уже было направилась к своей любимой тропинке в роще, как вспомнила, что туда иногда наведывался мистер Дарси. Это остановило ее, и вместо того, чтобы войти в парк, она свернула на дорожку, которая уходила подальше от главной аллеи. Ограда все еще закрывала от нее парк, но вскоре она дошла до калитки, открывавшей вход в него.

Прогулявшись раза два или три по этой части дорожки, соблазненная приятной свежестью утра, она остановилась у калитки и заглянула в парк. Пять недель, которые она провела в Кенте, сильно изменили его вид – с каждым днем свежей ​​зелени на деревьях становилось все больше. Она собиралась продолжить прогулку, когда заметила в роще, окаймлявшей парк, джентльмена, который, без сомнения, направлялся ей навстречу. Опасаясь, что это может быть мистер Дарси, она сразу же выскочила вон из парка. Но человек уже приблизился достаточно близко, чтобы заметить ее, и, ускорив свои шаги, окликнул ее. Она уже удалялась, но, услышав, что к ней обращается, как она узнала, мистер Дарси, снова вернулась к калитке. Он к тому времени тоже оказался там и, протянув письмо, которое она не задумываясь взяла, сказал, сохраняя вид подчеркнуто сдержанный: – Я прогуливался некоторое время в роще в надежде встретить вас. Вы не откажете мне в чести прочитать это письмо? А затем, слегка поклонившись, вернулся на дорожку, идущую в парк, и вскоре скрылся из виду.

Не ожидая ничего приятного, но при этом сгорая от любопытства, Элизабет вскрыла письмо и, к своему все возрастающему удивлению, увидела в конверте несколько сложенных листов почтовой бумаги, плотно исписанных с двух сторон убористым почерком. Продолжая свой путь по дорожке, она начала читать письмо. Оно было написано в Розингсе не далее как в восемь часов утра и гласило следующее:

Получив это письмо, мадам, не тревожьтесь из-за того, что оно может содержать повторение выражений чувств или напоминание о предложении, которые вчера вечером показались вам столь неприятными. Я пишу без всякого намерения вновь причинить вам боль или вновь самому испытать унижение, возвращаясь к надеждам, которые, как бы мы того не желали, не смогут так быстро развеяться. Душевных мук, которых потребовало обдумывание и написание, а также прочтение этого письма, можно было бы избежать, если бы мой характер не требовал, чтобы оно было мной написано и вами прочитано. Поэтому вы должны отнестись снисходительно к манере, в которой я настаиваю на вашем внимании; ваши чувства, я понимаю, будут противиться этому, но я проявляю упорство ради восстановления объективности ваших суждений.

Прошлым вечером вы обвинили меня в двух недостойных деяниях совершенно разного характера и, ни в коем случае, не равной тяжести. Первым было упомянуто то, что, я пренебрег чувствами влюбленных и разлучил мистера Бингли и вашу сестру, а вторым – что я, вопреки законным претензиям, вопреки требованиям чести и соображениям человечности, лишил мистера Уикхема достойного существования в настоящем и разрушил перспективы такого в будущем. Своенравно и безответственно отвернуться от человека, рядом с которым прошла моя юность, признанного любимца моего отца, молодого человека, который не располагал практически ничем, кроме покровительства моей семьи, и который был воспитан в уверенности на его продолжение, все это было бы настолько безнравственным, что не шло бы ни в какое сравнение с разлукой двух молодых людей, чья привязанность длилась всего нескольких недель. Но от суровых обвинений, которые были так решительно предъявлены мне вчера вечером, беспристрастно принимая во внимание реальные обстоятельства, я надеюсь быть избавлен в будущем, когда будет прочитано следующее описание моих действий и их мотивов. Если при таком объяснении, отражающем, конечно же, мою точку зрения, я вынужден сообщить о чувствах, которые могут оказаться оскорбительными для вас, я могу только высказать мои глубочайшие сожаления. Необходимость внесения ясности требует прямоты, и дальнейшие извинения становятся нелепыми.

Вскоре после появления в Хартфордшире я, как и многие другие, увидел, что Бингли явно отдает предпочтение вашей старшей сестре, уделяя гораздо меньше внимания другим молодым женщинам. Но только в вечер бала в Незерфилде возникло опасение, что он испытывает действительно серьезную привязанность. Я часто наблюдал и раньше его увлечения. Но на том балу, когда я имел честь танцевать с вами, благодаря случайно сказанным словам сэра Уильяма Лукаса, я впервые узнал, что внимание Бингли к вашей сестре породило всеобщее ожидание их брака. Он говорил об этом как о решенном деле, для завершения которого осталось только назначить дату венчания. С этого момента я стал внимательно присматриваться к поведению моего друга, и смог убедиться, что его пристрастие к мисс Беннет превосходило все, что мне когда-либо пришлось видеть. Я наблюдал также и за вашей сестрой. Ее облик и манеры, как всегда, были бесхитростными, живыми и полными обаяния, но без проявления каких-либо признаков особой склонности, и после целого вечера внимательного наблюдения я остался в убеждении, что, хотя она с удовольствием принимала внимание моего друга, но не отвечала на него каким-либо образом, выказывающим ее особую симпатию к нему. Если вы считаете мое наблюдение неверным, значит, я совершил ошибку. Вы лучше знаете свою сестру, что делает более вероятным мое заблуждение. Если это действительно так, если я заблуждался и причинил ей боль, то ваше негодование не было безосновательным. Но я без колебаний продолжу утверждать, что отстраненность, выражаемая лицом и всем обликом вашей сестры была такова, что самый проницательный наблюдатель не мог бы поверить в то, что, каким бы дружелюбным ни был ее характер, ее сердце было затронуто хотя бы в малейшей степени. То, что мне хотелось верить в ее безразличие, это несомненно, но я осмелюсь утверждать, что мои надежды или опасения, как правило, не влияют на мои выводы и решения.

Я поверил, что она равнодушна к нему, не потому что мне этого просто хотелось, я верил в это по беспристрастному убеждению, настолько искренне, насколько этого требовал мой разум. Мои возражения против его брака были не теми, для преодоления которых, как я вчера вечером признался вам, в моем случае потребовалась величайшая сила страсти – неравенство положений не могло быть таким пагубным для моего друга, как для меня. Но были и другие причины неприятия, причины, которые никуда не исчезли, и продолжают существовать в равной степени в обоих случаях, но о них сам я старался забыть, потому что они пока не затронули меня.

Об этих причинах необходимо упомянуть хотя бы кратко. Низкое положение в обществе семьи вашей матери, хотя и вызывало возражения, не выглядело столь шокирующим, как демонстрируемое ею полное отсутствие такта, в не меньшей степени проявляемое тремя вашими младшими сестрами, а иногда даже вашим отцом. Прошу вашего прощения, мне больно так огорчать вас.

Но несмотря на огорчения, вызванные промахами ваших ближайших родственников, и ваше неудовольствие от такого их описания, вас должна утешить мысль о том, что ваше с сестрой умение вести себя так, чтобы избежать малейшей доли высказанных порицаний, достойно общего признания и делает честь здравому смыслу и характеру, присущих вам и вашей старшей сестре. Добавлю только, что, произошедшее в тот вечер окончательно определило мое мнение обо всех участниках событий и усилило побуждение, зародившиеся ранее, уберечь моего друга от увлечения, которое я считал крайне неудачным. На следующий день он уехал из Незерфилда в Лондон, как вы, я уверен, помните, с намерением вскоре вернуться.