Если бы Лидия и мать узнали о ее разговоре с отцом, негодованию не нашлось бы достойного выражения, несмотря на всю их болтливость. В воображении Лидии поездка в Брайтон открывала все мыслимые перспективы земного счастья. Изощренная фантазия рисовала ей улицы этого развеселого морского курорта, заполненные офицерами. Она уже видела себя объектом поклонения десятков и десятков из них, пусть еще и незнакомых. Ей виделось все великолепие лагеря: палатки, развернутые в прекрасные строгие линии, толпы молодых и веселых людей, облаченных в ослепительные алые мундиры; и, в довершение всего, она видела себя, восседающей под балдахином и беспечно флиртующей по меньшей мере с шестью офицерами одновременно.

Узнай она, что сестра задумала лишить ее таких перспектив и такой жизни, что бы она почувствовала? Ее могла понять только мать, которая, по-видимому, чувствовала почти то же самое, что и непутевая дочь. Поездка Лидии в Брайтон была единственным утешением ее наводящей уныние убежденности в том, что ее муж туда по своей воле никогда не поедет.

Но они совершенно не знали о том, что уже произошло, и восторги их продолжались то затихая, то разгораясь, до самого дня отъезда Лидии из дома.

Элизабет оставалось в последний раз увидеться с мистером Уикхемом. Поскольку с момента ее возвращения она часто встречалась с ним в обществе, волнение уже почти оставило ее, особенно волнение из-за оказываемого предпочтения. Она даже обнаружила, что та самая его галантность, которая поначалу восхищала ее, теперь вызывает раздражение и даже неприязнь и неприятие. Более того, в его нынешнем поведении по отношению к ней она нашла еще один источник неудовольствия, поскольку высказанная им вскоре склонность возобновить ту доверительность, которая отмечала поначалу их отношения, могла, после того, что случилось с тех пор, вызывать только ее раздражение. Она потеряла всякую симпатию к нему, оказавшись объектом таких пустых и легкомысленных ухаживаний. Упорно подавляя это раздражение, она не могла не упрекать себя за его неизменное убеждение, что как бы долго и по какой бы причине его внимание не было обращено на кого-то, ее тщеславие будет удовлетворено и вернет ему ее расположение.

В самый последний день пребывания полка в Меритоне он обедал с другими офицерами в Лонгборне, и Элизабет настолько мало была озабочена тем, чтобы расстаться с ним по-доброму, что, когда он спросил, как она провела время в Хансфорде, не преминула сообщить, что полковник Фицуильям и мистер Дарси провели три недели в Розингсе, и даже спросила, не знаком ли он с первым.

Он выглядел удивленным, недовольным, даже встревоженным, но, быстро придя в себя и вернув на лицо улыбку, ответил, что прежде часто виделся с ним, и, отметив, что он настоящий джентльмен, поинтересовался, понравился ли он ей. Ее ответ был однозначно в пользу полковника. Вскоре он, как бы между прочим, переспросил:

– Как долго, вы сказали, он пробыл в Розингсе?

– Почти три недели.

– И часто вы его видели?

– Да, почти каждый день.

– Его манеры заметно отличаются от манер его кузена.

– Да, это так. Но я думаю, что мистер Дарси существенно улучшил свои со времени нашей первой встречи.

– Действительно! – воскликнул мистер Уикхем, изменившись в лице, что не ускользнуло от нее. – И позвольте мне спросить… – Но, сдерживая себя, он добавил более веселым тоном, – Неужели его манеры изменились к лучшему? Соизволил ли он добавить хоть сколько-нибудь вежливости к своей обычной манере? Ибо я не смею надеяться, – продолжал он уже более спокойным и серьезным тоном, – что он вообще сможет стать лучше.

– О, нет! – призналась Элизабет. – Я считаю, что по сути своей он во многом остался таким, каким был всегда.

Пока она говорила, вид у Уикхема был такой, словно он не знал, радоваться ли ее словам или не верить тому, что она сообщала. Что-то в ее лице заставило его слушать с опаской и тревогой, а она добавила:

– Когда я сказала, что он стал более приятным, чем показался при первой встрече, я не имела в виду, что его ум или манеры изменились, но хотела этим сказать, что узнав его лучше, я вернее поняла его характер.

Тревога Уикхема теперь читалась в цвете и выражении его лица; несколько минут он молчал, пока, оправившись от замешательства, снова не повернулся к ней и не сказал самым мягким тоном:

– Вы, так хорошо знающая мои чувства к мистеру Дарси, легко поймете, как искренне я должен радоваться тому, что он оказался достаточно благоразумен, чтобы хотя бы напустить на себя видимость порядочного человека. Его гордыня может сослужить добрую службу если и не ему самому, то многим другим, поскольку она должна удержать его от столь низких поступков, жертвой которых стал я. Боюсь только, что та сдержанность, на которую вы, как мне кажется, намекаете, просто появляется только во время визитов к тетке, доброго мнения и суждений которой он очень боится не оправдать. Я знаю, что его страх перед ней жил в нем всегда при их встречах; и во многом это связано с его желанием ускорить брак с мисс де Бург, на который, я уверен, он очень рассчитывает.

Элизабет не смогла сдержать улыбку и ответила лишь легким наклоном головы. Она понимала, что он хочет опять вовлечь ее в обсуждение вечной темы своих обид, и ей было не до того, чтобы потакать ему. Остаток вечера прошел для него, как обычно, весело, но без дальнейших попыток как-то выделить Элизабет; и наконец они расстались со взаимной вежливостью и, возможно, с обоюдным желанием никогда больше не встречаться.

Когда вечеринка закончилась, Лидия направилась с миссис Форстер в Меритон, откуда они должны были отправиться в путь на следующее утро. Расставание ее с семьей была скорее шумным, чем печальным. Китти была единственной, кто плакал, но плакала она от досады и зависти. Миссис Беннет была многословна в своих пожеланиях счастья дочери и на удивление выразительна в своих наставлениях, в том смысле, что дочь не должна упускать ни единой возможности развлечься. И были все основания полагать, что совет этот будет исполнен со всей тщательностью. Самые нежные прощальные слова ее сестер были произнесены, но, конечно же, не были услышаны.

Если бы воззрения Элизабет на супружеское счастье и родительскую любовь строились только на примере ее собственной семьи, она не смогла бы составить о них сколько-нибудь благоприятное мнение. Ее отец, когда-то очарованный молодостью и красотой, а также жизнерадостностью, столь естественной у молодых и красивых, женился на женщине, недалекий разум и ограниченный круг интересов которой в самом начале их брака положили конец какой-либо сентиментальной привязанности к ней. Уважение, почтение и доверие исчезли навсегда, и все его иллюзии по поводу семейного счастья развеялись. Но мистер Беннет не был склонен искать утешение от разочарования, вызванного его собственной опрометчивостью, ни в одном из тех удовольствий, которые слишком часто погружают несчастных в безрассудство порока. Он любил тишину провинции и книги, и эти склонности составили его главные удовольствия. От своей жены он мог ожидать немногого, кроме, разве что, возможности бесконечно потешаться над ее невежеством и глупостью. Но это не были те любезные сердцу черты, которые мужчина, как принято считать, надеется найти в своей супруге; но там, где не имеется иных возможностей для развлечения, истинный философ извлечет пользу из того, что ему выпало.

Элизабет, однако, никогда не заблуждалась по поводу неподобающего поведения своего отца как супруга. Ее всегда это ранило, но, отдавая должное его способностям и благодарная за его нежное обращение, она старалась закрывать глаза на то, что невозможно было игнорировать, и не задумываться о постоянном нарушении супружеских обязательств и даже приличий, которые, лишая его жену уважения ее собственной детей, были крайне предосудительны. Но никогда еще она не ощущала так сильно, как теперь, невзгоды, которые сулил его детям столь неподходящий брак, и никогда не видела так ясно несчастий, которые принесет столь необдуманное потакание склонностям дочерей, склонностям, которые при правильном воспитании могли бы, по крайней мере, сохранить их в рамках светских приличий, даже если бы это не было способно развить ум его жены.