Элизабет, нежно обняла ее, в то время как слезы наполняли глаза обеих, и не теряя ни минуты, спросила, не слышно ли что-нибудь нового о беглецах.

– Пока нет, – ответила Джейн. – Но теперь, когда мой дорогой дядя приехал, я надеюсь, что все будет хорошо.

– А отец все еще в городе?

– Да, он уехал во вторник, как я тебе и писала.

– Часто ли он писал вам?

– Мы получили только два письма. В среду он написал всего несколько строк, сообщил, что прибыл благополучно, и дал мне указания, о которых я его просила. Он только добавил, что не будет больше писать, пока не выяснит что-то важное.

– А наша матушка… как она? Как вообще ваши дела?

– Матушка, я надеюсь, вполне здорова, хотя и не оправилась полностью после столь сильного потрясения. Она наверху и будет очень рада увидеть вас всех. Она еще не выходит из своей комнаты. Мэри и Китти, слава Богу, вполне здоровы.

– Ну а ты… как себя чувствуешь ты? – воскликнула Элизабет. – Ты такая бледная. Сколько тебе, должно быть, пришлось пережить!

Однако сестра уверила ее, что она совершенно здорова, и их разговор, продолжавшийся пока мистер и миссис Гардинер занимались своими детьми, теперь был прерван приближением всей компании. Джейн побежала к дяде и тете, приветствовала и благодарила их обоих то с улыбкой, то со слезами.

Когда они все расположились в гостиной, вопросы, которые уже задавала Элизабет, конечно же, повторились, но очень быстро выяснилось, что Джейн, фактически, нечего сообщить им. Однако наивный оптимизм, который питала природная доброта ее сердца, еще не покинул ее, и она по-прежнему верила, что все кончится хорошо и что каждое утро будет приносить какую-нибудь добрую весточку либо от Лидии, либо от их отца, с объяснением их поступков и, может быть, с извещением о свадьбе.

Миссис Беннет, в комнату которой после нескольких минут беседы все направились, приняла их именно так, как и следовало ожидать – со слезами и причитаниями, выражениями сожаления, оскорблениями в адрес отвратительного поведения Уикхема, а также жалобами на ее собственные страдания и дурное с ней обращение. Обвиняла она при этом всех, кроме той, чья бездумная снисходительность и способствовала проступкам дочери.

– Если бы я была в состоянии добиться своего и поехать со всей семьей в Брайтон, – заявила она, – ничего бы не произошло. Но бедняжка Лидия оказалась в одиночестве, и некому было о ней позаботиться. Почему Форстеры не проследили за ней должным образом? Я уверена, что с их стороны было какое-то серьезное упущение или что-то в этом роде, потому что Лидия не из тех девушек, которые могли бы совершать подобные вещи, если бы за ней хорошо присматривали. Я всегда считала, что они совершенно не подходят для того, чтобы позаботиться о ней, но моим мнением, как всегда, пренебрегли. Бедное милое дитя! А теперь мистер Беннет уехал, и я уверена, что он бросит вызов Уикхему, где бы он его ни встретил, а тот его убьет, и что тогда станет со всеми нами? Коллинзы выгонят нас, не дождавшись пока он будет погребен, и если ты не будешь добр к нам, брат, я не знаю, что нам делать.

Все дружно протестовали против таких ужасающих идей, и мистер Гардинер, после обычных заверений в своей братской любви к ней и всей ее семье, заверил, что намерен быть в Лондоне уже завтра и станет помогать мистеру Беннету во всех хлопотах по возвращению Лидии.

– Не поддавайтесь бесполезной тревоге. Хотя готовиться к худшему и было бы правильно, – добавил он, – нет оснований считать это неизбежным. Не прошло еще и недели, как они покинули Брайтон. Через несколько дней мы можем получить о них кое-какие новости, и пока мы не узнаем наверняка, что они не поженились и не собираются вступать в брак, не будем считать дело проигранным. Как только я вернусь в Лондон, я пойду к брату и уговорю его переехать к нам домой на Грейсчерч-стрит, и тогда мы сможем обстоятельно все обсудить и решить, что следует сделать.

– Ах! Дорогой мой брат, – отвечала миссис Беннет, – это именно то, чего я больше всего желала. Как только доберешься до города, найди их, где бы они ни были, а если они еще не женаты, заставь их обвенчаться. Кстати, о свадебных нарядах, не позволяй им медлить из-за них, скажи Лидии, что у нее будет достаточно денег, чтобы купить все, что захочет, после того как они поженятся. И, прежде всего, не позволяй мистеру Беннету лезть на рожон. Втолкуй ему, в каком я ужасном состоянии. Объясни, что я схожу с ума, и у меня такие судороги, такой озноб по всему телу, такие колики в боку и головные боли и такое сердцебиение, что я не могу расслабиться ни ночью, ни днем. И скажи моей дорогой Лидии, чтобы она не заказывала ничего из одежды, пока не увидит меня, потому что она не знает, в каких магазинах это лучше сделать. Ах, брат, какой ты добрый! Я знаю, ты справишься со всем этим.

Но мистер Гардинер, хотя он еще раз заверил ее в своей готовности сделать все возможное, не мог не порекомендовать ей умеренность как в ее надеждах, так и в ее страхах. Успокаивая ее и пытаясь внушить ей хоть малую толику реализма скоротали время до того, как был накрыт обед, а затем предоставили ей возможность изливать все свои чувства экономке, присматривавшей за ней в отсутствие ее дочерей.

Хотя брат и сестра были убеждены, что нет никакой реальной причины для такой ее изоляции от остальных обитателей дома, они не стали противиться, так как знали, что у нее не хватило бы благоразумия, пока они будут находиться за столом, придержать язык в присутствии слуг, и решили, что лучше, чтобы лишь одна из них, та, кому они больше всего доверяли, выслушивала все ее опасения и беспокойства по этому поводу.

В столовой к ним вскоре присоединились Мэри и Китти, у которых было слишком много занятий в своих спальнях, чтобы появиться раньше. Одной пришлось оторваться от своих книг, а другой – от своих нарядов. Лица обоих, однако, не выражали особенного беспокойства, и ни в одной, ни в другой не было видно никаких перемен, за исключением того, что исчезновение любимой сестры или гнев, который та навлекла на себя своим поступком, придали речам Китти больше раздражительности, чем обычно. Что касается Мэри, то она была достаточно разумной, чтобы шепнуть Элизабет с выражением серьезной задумчивости на лице вскоре после того, как они сели за стол:

– Это крайне неудачное событие, и о нем, вероятно, будут много говорить. Но мы должны остановить поток недовольства и излить в израненные сердца друг друга бальзам сестринского утешения.

Затем, заметив, что Элизабет не горит желанием обсуждать вопрос, она добавила:

– Каким бы несчастливым ни было это событие для Лидии, мы можем извлечь из него полезный урок: утрата женщиной добродетели необратима, всего лишь один неверный шаг ввергает ее в бездну, ее репутация тем более хрупка, когда она безупречна, и что ее осмотрительность в поведении по отношению к другому полу не может быть чрезмерной.

Элизабет в изумлении взглянула на нее, но была слишком подавлена, чтобы ответить. Мэри, однако, продолжала облегчать общее горе подобными моральными уроками из совместного противостояния ими злу.

Днем две старшие мисс Беннет наконец смогли побыть хотя бы полчаса одни. Элизабет сразу же воспользовалась возможностью задать множество вопросов, на которые Джейн с таким же нетерпением стремилась ответить. Выслушав общие соображения по поводу ужасных последствий этого события, которые и Элизабет считала почти неизбежными, а старшая мисс Беннет не находила оснований утверждать, что они совершенно невозможны, она продолжила тему, сказав: – Но расскажи мне теперь все, о чем я еще не слышала. Какие-нибудь дополнительные подробности. Что сказал полковник Форстер? Неужели их ничего не настораживало до побега? Должно быть, они часто видели их вместе.

– Полковник Форстер признался, что временами подозревал о некоторой особой привязанности, особенно со стороны Лидии, но ни о чем таком, что могло бы его встревожить. Мне так жаль его! Его поведение было предельно заботливым и добрым. Он приехал к нам, чтобы заверить нас в своей обеспокоенности, еще до того, как у него возникло подозрение, что они направились не в Шотландию, что и ускорило его поиск.