Сам мальчик этого не знал, посмотрел на дядьку. Тот сидел хмуро, молчал.

Палемон рассердился.

— Слушай, дурень. Я Дарсу люблю, как родного сына, в обиду никому не дам. А ты, сейчас упрямо запираясь, только хуже делаешь. Я хочу понять.

— Что? — выдавил из себя, наконец, Тзир.

Палемон подался вперёд и, покосившись на мальчика, сказал:

— Кто он?

Дарса вытаращился на Палемона, будто впервые увидел.

— Он тебе всю правду рассказал, — прошипел Тзир, — ни слова не соврал.

— Я верю. Но очень ведь непростой мальчишка. И ты это знаешь.

Тзир молчал.

— Как это, непростой? — пробормотал Дарса.

— Коты всякие с кем попало не разговаривают, — не оборачиваясь, бросил Палемон.

Дарса замолчал. Отрицать очевидное было глупо.

— Но он сам не понимает, — сказал Палемон Скрете, — а ты?

Тзир опять ничего не ответил.

Палемон раздражённо пробарабанил пальцами по столу.

— Ладно. Ответь хоть на вопрос, почему ты, при такой любви и верности, бросил его с матерью и сестрой в Сармизегетузе.

— Мне приказал Бицилис.

— Да насрать мне на твоих бицилисов-хрецилисов! — повысил голос Палемон, — ты их бросил, понимаешь? Не ври мне, что не знал, как близко римляне!

— Знал… — процедил Тзир, — и не бросал я их. Старик обхаживал Бергея. А с Дарсой я его ни разу не видел! Бергей был важен! Как разорваться? А что до остальных… Бицилис сказал, что все знатные семьи уйдут в горы, в укромное место. Жена его ушла, и некоторые другие. Я видел. И поверил, что они тоже уйдут, спасутся.

Палемон помолчал, продолжая барабанить по столе.

— Старик… Какой старик?

Тзир не ответил. Палемон посмотрел на Дарсу. Тот пожал плечами.

— Про Залдаса он, наверное.

— Кто это такой?

— Жрец… — ответил Дарса, как-то неуверенно, — там, в волчьих пещерах… Я же не был, не знаю. Я и не видел его толком, мне Бергей рассказывал. Немного. Я ничего не понял…

Палемон посмотрел на Тзира. Тот выпрямился, насколько смог и всем своим видом обозначил — больше ничего не услышишь. А лицо — будто в рожу готов плюнуть.

Палемон покосился на Афанасия, который тихо сидел в сторонке и помалкивал.

— Н-да… — пробормотал помощник доктора, — похоже, в этом месте пора начинать допрос с пристрастием.

— Это как? — спросил Дарса.

— Пытать, — коротко ответил Палемон.

— Не смей! — воскликнул мальчик.

— Не бойся. Ничего ему не сделаю.

Он посмотрел на Скрету.

— Не передумал молчать?

Тот не ответил.

— Ясно.

Палемон встал, прошёлся по кухне взад-вперёд. А потом сделал то, чего Дарса от него никак не ожидал — сел на лавку, упёр локти в стол, спрятал лицо в ладонях, будто зарыдал. И так замер.

Дарса и Афанасий переглянулись. Некоторое время ровным счётом ничего не происходило. Дарса потыкал Палемона пальцем. Тот не отреагировал, продолжал сидеть, спрятав лицо.

А потом на кухню влетела белая сова.

Диоген постучался в двери, открыл ему не привратник Гениох, как обычно, а Миррина. Она схватила его за руку и потянула внутрь дома.

— Что случилось-то? Зачем ты меня звала? — недоумевал Диоген.

Но Миррина молчала, пока не привела его в свою комнату. Едва они оказались наедине, как Миррина обняла Диогена и крепко поцеловала.

— Хорошее начало! — у Диогена даже дух захватило от поцелуев, — но что такого приключилось? Только же всё хорошо было! Ты мне написала, чтобы я срочно пришёл. В чём дело?

Миррина зашептала ему на ухо тоном заговорщицы:

— У меня никак не получалось выйти из дома! Госпожа мне запретила! Просто она куда-то ушла, а меня оставила на хозяйстве. Её может до утра не будет, а я не могу дом бросить. Вот я и подумала…

Тут Миррина отступила в сторону на пару шагов и кокетливо сказала:

— … что ты расстроишься, если я не приду в гости. Но потом догадалась, что можно поступить наоборот, и позвать в гости тебя. Мы никому не помешаем! Так что, располагайся!

Миррина ласково улыбнулась ему и пригласила садиться. В комнате девушки был накрыт стол. В вазочке лежали фрукты, на блюде жареная курица. Стол украшал кувшин с вином.

Восхитительный аромат щекотал нос Луция.

— Это ты всё приготовила?

— Не совсем, — смутилась Миррина, — курицу Трифена зажарила. Но ты не думай, я тоже умею! Просто забегалась сегодня. А ещё у меня есть венок. Правда, только один! Я второй не успела сплести. Держи!

Она протянула Диогену венок из роз. Он повертел его в руках, но не надел. Луция внезапно растрогали старания девушки. Надо же, другая бы не стала ради него стол накрывать, венки плести. Выходит, надо к Миррине присмотреться получше.

— Венок больше к лицу красивой девушке, — Диоген надел его на голову Миррине, — а это от меня маленький подарок!

Он протянул флакон из переливчатого стекла. Миррина вытянула пробку, с наслаждением понюхала духи. В комнате тут же запахло розовым маслом. Густой, тяжёлый аромат перебил даже нежный запах живых цветов. Но Миррина от восторга запрыгала на месте, как ребёнок. А потом расцеловала Луция в обе щеки. И напоследок в губы.

Вот удивительная девушка! Хорошо уметь так радоваться обычным пустякам.

Они сели за стол. Диоген придвинул к себе ойнхойю и принюхался. Даже по запаху он понял, что вино отличного качества. И такое дорогое, что он сам всего пару раз пробовал в доме Цельса. Но это было давно, и вино там сильно разбавляли.

Ойнхойя — кувшин для вина со специфическим горлышком с тремя сливами.

Кто это первым придумал, что неразбавленное вино пьют только варвары? Наверное, бедняки, которые никогда не пробовали такого отличного вина!

Потому Диоген без колебаний налил себе и Миррине неразбавленного.

— Пусть Афродита будет к нам сегодня благосклонна! — Диоген сделал возлияние богине любви.

Миррина захихикала.

Но прежде, чем приступить к удовольствиям Пенорожденной, следовало поужинать. Диоген налегал на курицу, Миррина чинно обгладывала крылышки.

Но любопытство занимало Луция куда больше, чем ужин, и даже больше, чем обещанные радости Афродиты. Потому он решил расспросить Миррину об этом удивительном доме, раз уж представилась такая возможность.

— А ты давно служишь у Софроники? — полюбопытствовал Диоген.

— Уже пятый год с тех пор, как она переехала сюда из Александрии. А я здесь родилась и выросла. Софроника меня купила, и дом, и других слуг. То есть, не она, а её покойный муж. Ну, когда он ещё был живой.

Вот как! А ведь ему Софроника рассказывала, что никогда не бывала в Александрии. Диоген задумался, загадок вокруг вдовы прибавлялось.

— Ты извини, если я что-то не так ляпну, — проговорил Луций, — просто мне хочется получше тебя узнать.

— Спрашивай, я не обижусь.

— Ты от рождения рабыня?

— Да, я в доме Клавдиана Артемидора родилась. Мать моя простой кухаркой была, ошпарилась как-то насмерть, я и осиротела. Кто отец и не знаю даже. Тоже, наверное, раб. Мне не рассказывали никогда. Когда мать умерла, мне лет восемь было. Я прислуживала младшей дочери Артемидора. Она дура капризная, била меня и злилась всё время. Потому, когда меня продали, я даже не плакала. Как увидела кому — как-то сразу успокоилась. Госпожа добрая и говорит так — одним голосом кого угодно успокоит.

— А мать из каких краёв?

— Из здешних.

— Так она тоже рабыня по рождению?

— Ну да. Как сюда попали, она и сама не знала. Может бабку или вообще пробабку привезли. Я в нашем роду первая свободная стану.

Диоген приподнял бровь. Вспомнил её слова в бане — «пока рабыня».

Миррина посмотрела на него.

— Ты чего?

— Ну… ты так сказала…

— Думаешь, выдумываю всякое? А вот ты бы меня выкупил? Чтобы в жёны взять?

Под её пристальным взглядом Луций со всей твёрдостью заявил:

— Да.

А сам подумал, что вот, кажется, только что в воду с обрыва прыгнул. И назад как залезть? Ведь вовсе не думал о том, предвкушая девичьи прелести и жаркие объятья.