«Туши». Она всё чаще стала произносить это слово. А он давно перестал её одёргивать. И даже не ощерился, привычно, на Публия. Мысли улетели слишком далеко.

— Захлопни пасть.

Зашипела, змея. Сойдёт она с ума. Давно уже тронулась.

Алатрион закрыл глаза. Хватит забивать голову этой ржавчиной воспоминаний. Она только отвлекает от дела. Шипение Гермионы напомнило голос Госпожи. А вот её лишний раз слушать совсем не хотелось.

След слишком слаб. Просить помощь бессмысленно. Она скажет лишь: «Ты знаешь, что делать». Ещё и разозлится. Конечно, он знает. Тут всё просто. Но так хотелось…

Хотелось, что? Продолжать играть в человека?

Для Гермионы тоже всё просто. Для себя она — высшее существо, а люди для неё — туши. А по сути — кровожадная тварь. Ну так и он такой же.

Да? Или нет?

Полторы сотни лет он пытался убедить себя, что ничего, в общем-то не изменилось. Да, возникли некоторые… неудобства. Вернее, одно сменилось другим. Он заставлял себя думать, что это такая болезнь, вроде той, что мучила его в последние месяцы в облике Нигидия Фигула.

И он всё тот же. Учёный, жадный до знаний. И при этом никакой не людоед, а человек достойнейший, коего сам Цицерон, совесть Республики, «Отец Отечества», не гнушался называть своим лучшим другом.

Но нет, это самообман. Нигидий закончил свои дни больным шестидесятилетним старцем. А выглядящий на сорок Алатрион — совсем иное существо. И не пора ли раз и навсегда пресечь это постыдное самоедство? Тварь я дрожащая?

Да, тварь, но вовсе не дрожащая! Могучее, совершенное, высшее существо!

Хватит терзать истлевшие остатки совести Нигидия. Есть дело поважнее. Что-то господин medicus совсем расклеился. Надо привести себя в должный вид.

Алатрион поднялся. Набросил на плечи плащ.

— Ты куда? — прошипела Гермиона.

— Прогуляюсь. Только попробуй кого-нибудь здесь тронуть.

Она проводила его злобным взглядом.

Он вышел на улицу.

Снаружи пели цикады. В небе сияла убывающая луна. Он осмотрелся, а потом пошëл, куда глаза глядят.

Почти добрался до порта. Пахло морем, солью и гниющими водорослями.

Впереди замаячила тень. Коренастая фигура, нетвëрдая походка. Загулявший моряк. Прекрасно.

Его рывок никто не видел. А даже если бы и случились там свидетели — всё равно не поняли бы, что произошло.

Не в силах больше сдерживать себя, он заключил жертву в свои объятия, рванул клыками обветренную кожу на шее. И утонул в алых волнах. Вот тот нектар и амброзия, пища богов, средоточие вечной жизни, источник ни с чем не сравнимого блаженства!

Он выпил жертву досуха и оттолкнул от себя безжизненную оболочку. Кровь пьянила сильнее крепчайшего вина. Алатрион парил над мостовой. Плащ развевался, как крылья.

Его окружала алая дымка, туман стелился по земле, обволакивал дома. Призрачная пелена укрыла город саваном. Она не была однородна, он видел несколько сгустков. Один едва различим. Он растянут в пространстве, будто распущенный канат, петляет от агоры к Кассандровым воротам.

— Мальчишка… — прошептал Алатрион.

А второй… Он выглядел иначе. Более плотный, он напоминал человеческую фигуру. Даже две.

Мальчишка сбежал. Похоже, это действительно он смутил врача на том перекрёстке. Если так, Госпожа права, щенок не прост. Но гоняться за ним преждевременно. Тут появились не менее интересные гости.

— Великий сиракузец просил точку опоры, чтобы перевернуть Землю, — улыбнулся Алатрион, — а вы станете такой для меня. Добро пожаловать.

Initium — точка отсчёта или опоры.

— Подъезжаем, — сказал редарий, — Кренидские ворота.

Диоген заглянул в зарешеченное окошко повозки и увидел на повороте дороги две привратных башни. За городской стеной возвышалась высокая гора, на которой стоял акрополь. Луций разглядел колонны и раскрашенный фронтон храма Юпитера. Именно Юпитера, а не Зевса, ибо построен он был после учреждения ветеранской колонии.

Реда въехала в ворота и почти сразу за ними остановилась на небольшой площадке. Диоген вышел из повозки и вручил редарию несколько сестерциев, вторую часть оговоренной платы. Тот помог ему скинуть с крыши реды на плечо фурку с поклажей отставника. Самую обычную, легионерскую. Диоген закинул её на левое плечо, придерживая искусственной рукой. Он старался пускать сей простэт анкалэ в ход как можно чаще, чтобы поглубже прочувствовать свои теперешние возможности. Подбоченился и с важным видом осмотрелся. При этом выглядел, будто полководец, обозревавший покорённые земли. Товарищи, во главе с Балаболом, сейчас неминуемо подняли бы его на смех.

Простэт анкалэ — искусственное, приставное предплечье, протез.

Вначале следовало разобраться с делами, а уже потом подыскивать жильё. Он обратился к прохожим и те подсказали, как найти дом Софроники. Пришлось немного поплутать по улочкам за городским форумом, но вот, кажется, искомая дверь.

Луций постучал. Ему открыл пожилой горбоносый привратник. Сразу же посторонился. У него из-за спины выглянула симпатичная девушка. Она захлопала ресницами, разглядывая Диогена. А тот успел рассмотреть копну тёмных кудряшек и жёлтый хитон. Цвет был бледноват, явно не дорогим шафраном ткань окрашена, а, скорее, дроком или резедой.

— Моё имя Луций Корнелий Диоген. Я пришёл к госпоже Софронике по важному делу, — представился он.

— Позволишь ли ты мне узнать, что это за дело? — спросила девица.

Голос у неё был приятный, очень мелодичный. Сказала — будто пропела.

— Я хочу предложить ей кое-какие услуги по части книготорговли.

Девица кивнула, грациозно взмахнула рукой, приглашая гостя в вестибул и далее в атрий, и удалилась вглубь дома. Диоген остался наедине с привратником, который сложил руки на груди и поглядывал на гостя чуть исподлобья.

Луций чувствовал, что слишком уж волнуется перед встречей, потому стал про себя проговаривать:

«Да не ссысь, дурень. Ну, не выйдет здесь, так поедешь в Афины, как собирался».

Ведь лучший способ добиться желаемого — это представить себе, будто цель не так уж важна.

Диоген осмотрелся. Первым, что привлекло его внимание, стала удивительная по красоте роспись на стенах за колоннами атрия. Она изображала некое морское путешествие. Уж не Одиссея ли? Очень похоже. Прямо перед ним бушевало море, корабль Одиссея с трудом преодолевал его могучие волны. Спутники Одиссея из всех сил налегали на вёсла, а сам Лаэртид богоравный был привязан к мачте, как и положено у Гомера.

Самих сирен Диоген не смог разглядеть, они прятались за колоннами, а подойти ближе он постеснялся.

Вернулась девица в жёлтом хитоне, подошла к Диогену и с почтением произнесла:

— Госпожа ждёт тебя. Прошу, иди за мной!

Диоген повиновался, стараясь не отстать. Всё его внимание захватила прекрасная роспись, которая занимала большую часть стен. Фрески были необычайно яркими и изображали разные сцены из Илиады и Одиссеи.

Девушка подвела Диогена ко входу в таблиний, кивнула ему и отошла в сторону.

— Миррина! Пусть войдёт! — послышался приятный женский голос.

Он звучал несколько ниже, чем у служанки.

Диоген переступил порог. Хозяйкой дома была женщина зрелая, но далеко не старуха. Диоген дал бы ей лет, примерно, тридцать пять. Фигуристая, наружности привлекательной, хотя, как ему показалось на первый взгляд, слишком серьёзная.

Софроника сидела за столом, на котором было разложено множество папирусных свитков. Перед его приходом хозяйка писала и теперь вытирала пальцы, испачканные чернилами.

Диоген поклонился и назвал себя:

— Я Луций Корнелий Диоген. Пришёл поговорить с тобой, domina, по важному делу.

Он произнёс это по-гречески и лишь одно слово «госпожа» выделил на латыни. Так подсказал сам облик хозяйки, она была одета, скорее, как римлянка, в богатую столу из светло-зелёного шёлка. Тёмные волосы были изящно прикрыты белой полупрозрачной накидкой.