— Не потом.

— Возможно, — легко согласился Нигидий, — действительно раньше. Когда ему было лет пятнадцать. Только это была не Венера. Вернее, не совсем Венера.

«Нинсианна изрядно заигралась».

Нигидия несло на крыльях прозрения. Многие тайные, скрытые смыслы обретали вдруг чёткие очертания.

«Но Цезаря прикончили на вершине могущества. Стало быть, свою роль он отыграл. Понять бы, в чём она».

— Я не понимаю, какова здесь выгода Венеры, — сказал Нигидий, — но очень хорошо сейчас вижу, кому продался ты, Луций. За банальную властюшку. И не такую уж и большую.

— Ну-ну, давай, поведай, — оскалился Катилина.

— Павлин вознамерился разрушить договор с Нумой. Выбить из-под Города его фундамент. Сходящие всем с рук святотатства, сожжение Рима и всех храмов. Вы же так намеревались поступить? Убийство магистратов. Кровавое безумие, которое затмило бы проскрипции Суллы. Павлин уничтожал Олимпийскую дюжину, рвал связи народа с ней. Кто вспомнит о Юпитере, когда вокруг… такое?

— У меня мало времени, — мрачно напомнил Катилина.

— А Метелл Пий кровь не пил. Наверное, — Нигидий проигнорировал слова пришельца, — зато построил первый в Городе храм Исиды. Не мытьём, так катанием, да, Сергий? А ведь он был вашим врагом, сулланцы. Все продались чужим богам. Все рушили Город по кирпичику. Все виновны.

— Мало времени, — повторил Катилина.

Его фигура начала таять на глазах.

Нигидий бесстрастно смотрел не него.

— Ты дурак, Публий, — сказал Катилина, — пьёшь из чаши. Это так… по-детски. Тебе дали такие возможности, а ты готов заморить себя. Ради чего?

— Тебе не понять.

— Это ты ничего не понял. Ладно, ещё увидимся, — снова показал зубы Катилина, его лицо стало совсем прозрачным, — в следующий раз крови побольше плесни.

— Не будет следующего раза. Надеюсь, больше тебя не видеть, ублюдок. Прощай.

— Какие мы брезгливые. Стою весь такой в белой тоге. Сам же позвал.

— А теперь гоню. Проваливай.

— Никогда не говори «никогда», — сказала тьма, которая уже не была Луцием Сергием.

Странный звук. Будто струна звенит.

Алатрион откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Ему стало страшно от произнесённых догадок.

Что она могла слышать? И он.

Уже давно Алатрион понял, что его мало-помалу обретаемая способность закрывать разум изрядно бесит Госпожу. После обращения он больше не видел Павлина и не говорил с ним, но постоянно в краткие и редкие визиты Керастэ в свою голову угадывал присутствие некоей… тени. Незаметной и почти неосязаемой. Змея же врывалась в его разум, будто бронированный боевой слон в толпу бездоспешных застрельщиков. Каждый раз он подолгу приходил в себя.

«Вы заигрались, ублюдки. Может и мне пора присоединиться к этой увлекательной игре?»

Но сначала рабу нужно сломать цепи.

«Если сольются воды жил их в единый поток, дабы тьма их чрева поглотила жар Шамаша — станут неуязвимы и крепки, как несокрушимые стены Урука!»

— Мне нужен урмиту, — прошептал Алатрион, — бегущий между мирами.

Шесть дней после июльских ид. Два дня до Нептуналий. Рим

21 июля.

Марк Ульпий Нерва Траян Цезарь Август принял из рук раба, разодетого богаче большинства квиритов, очередной пилум, шагнул к черте и поднял его для броска. Замер на полдюжины ударов сердца. Прищурился, примерился к дакийскому щиту, что висел на треноге в двадцати шагах.

Метнул.

— И снова мимо, — с улыбкой прокомментировал неудачу императора консул Лициний Сура.

— Проклятье…

— Боги подают тебе знак, Марк.

— Какой?

— Щит пора заменить.

— Совет столь же мудрый, как и предложение переставить кровати в лупанарии, когда он перестал приносить доход, — усмехнулся Траян.

— Не скажи. Полагаю, Юпитер не в восторге, что ты пытаешься ещё раз прикончить уже убитого.

— Предлагаешь заменить на парфянский? — хмыкнул император, — что ж, вполне здравая идея.

Сура не ответил. Поманил пальцем юношу виночерпия, ожидавшего поодаль с серебряным кувшином.

Тот приблизился, консул протянул ему опустевшую чашу, и виночерпий наполнил её.

— Пить с утра, — неодобрительно покачал головой Траян, — стыдись, Луций.

Восходящее солнце заглянуло за высокую стену Домицианова стадиона, и Сура прищурился, приложил ладонь к глазам козырьком.

— Не так уж и рано.

Шум из-за стен подтверждал его слова. Величайший в Ойкумене город давно пробудился и голоса его шумной повседневности без труда долетали даже на Палатин.

— К тому же это не мульс, и не фалерн, — добавил консул, — а тебе, Марк, не помешало бы взбодриться. Выглядишь несвежим. Плохо спал?

Траян ответил не сразу. Он взял в руки очередной пилум. Сура посмотрел на его тень. На золотистом песке к броску копья готовился великан. И ведь так и есть. Кто ныне сможет противостоять Траяну Дакийскому, триумфатору? Междуземное море — давно римское озеро. Не осталось врагов в его пределах. Правда ещё бунтуют петрейские арабы, но по донесениям Пальмы доблестные «мулы» Шестого Железного почти додавили и этих сынов пустыни.

И кто останется?

— Парфия… — озвучил свои мысли Траян.

А потом? Индия! Пройти путём Александра!

Вот только лет ему не как Александру.

Но, может, и правда пора заменить щит?

Послы из Индии сейчас здесь, в Риме. Пытаются сохранить лицо, изображая, что пышные празднества их ничуть не поразили. Дескать, у них роскоши не меньше. Глупцы. Не понимают, что лишь разжигают интерес.

Кстати, они очень сносно говорят на койне, хотя и с ужасным выговором. На лица — сущие варвары. Скифы. Правит ими некий царь Канишка. Их верительные грамоты написаны греческими буквами, которые складываются в варварскую речь. Но при этом их совсем не удивил театр. Один из послов и вовсе оказался знатоком. Странный человек с невероятным именем — Гераклид Васудева. При осмотре статуй во дворце, он отметил различия в каноне. Дескать в их далёких краях, просвещённых мудростью Будды, и бёдра у дев круглее и груди полнее. Их следует изображать подобно чашам. Аполлодор долго потом возмущённо фыркал.

Император примерился и снова метнул пилум. Железо лязгнуло по окованному краю щита.

— Всё равно не засчитано, — отметил Сура.

Траян поджал губы с досады.

— «Так же и ты, мой Марк, и печали, и тягости жизни нежным вином разгонять научайся, если владеет тобой значками блистающий лагерь», — Сура перефразировал Горация, заменив «Планк» на имя цезаря.

Он протянул другу чашу.

— Если бы всё было так просто, — скривился тот, — пей! И Орк тебя доведёт до конца.

— Не напьёшься, Август, — сказал Сура, — это не пятнадцатилетний фалерн.

— Мульс?

— Ну что ты, как можно. Мульс по утрам не способствует долгой дневной бодрости, чего бы тебе там не советовал Статилий.

— Суррентинское? — догадался император.

— В данный момент лучший выбор, не находишь? — улыбнулся Сура.

— «Благородно при умеренном хранении, но слабо по крепости, и нравится лишь воздержанным мужам», — процитировал Траян строки Гая Плиния.

Вино философов. Закономерно — любимый напиток «учёнейшего» Луция Лициния.

— Спал да, скверно, — сказал Траян, приняв из рук раба чашу и пригубив, — мне снилась Марциана. А с самого рассвета стучит в висках. К чему это может быть, Луций?

— Ты же знаешь моё отношение к толкованию снов. Я разделяю мнение и Цицерона, и дядюшки нашего дорогого Секунда.

Секунд — Гай Плиний Младший, наместник Вифинии, друг Траяна и Суры, племянник учёного и государственного деятеля Плиния Старшего, погибшего в спасательной операции при извержении Везувия.

— Да, знаю. Но всё же?

— Никаких «всё же», Марк. Дурные сны говорят лишь о скверном телесном, либо душевном состоянии. Или сразу о том и другом.