Алатрион поднял глаза.

В углу на табурете сидел человек. На вид вполне живой. Крепкий мужчина лет сорока пяти. Он был знаком Публию Нигидию. Очень хорошо знаком.

Алатрион вздрогнул, будто не было этих ста лет мрачных тайн, чудес, открытий и откровений.

Перед ним сидел Луций Сергий Сил, более известный, как Катилина.

Человек невероятного честолюбия, но лишённый даже намёка на честь, беспринципный мерзавец, убийца, мошенник, соблазнитель и прелюбодей, он прославился во время сулланских проскрипций. Тогда Город содрогнулся от неописуемой словами жестокости, с какой Сергий Сил резал марианцев и в первую очередь Марка Мария Гратидиана. Ему он сломал руки и ноги, отрезал уши, выколол глаза и лишь после этого убил. Отрубил голову.

— А что, пить вовсе не обязательно было? — пробормотал Алатрион, заглянув в чашу.

Кровь никуда не делась. Да уж, кругом обман.

— Всегда к твоим услугам, — прошипел Катилина, — хотя ты и друг этого сукиного сына.

Это он про Марка Туллия, стараниями которого и загремел навечно в гости к Орку. Ну или туда, где сейчас торчит.

— Ты же у нас теперь на особом счету.

— У кого? — спросил Алатрион.

— А ты догадайся.

Врач покатал кровь по стенкам чаши. Как интересно. С одной стороны, вскрылась очередная сказочка для простаков. А с другой… Н-да, весьма любопытно.

«Лучше бы выпил…»

— А ты, я смотрю, большой дока по этой части? — холодно поинтересовался Алатрион, показав пришельцу чашу.

— Ты сомневался? — оскалился Катилина, — зря. Люди, как известно, попусту болтать не станут.

— В голове не укладывалось. Я даже подозревал Марка Туллия, что это он распространяет и специально преувеличивает слухи о твоих злодеяниях.

— Зачем?

— Чтобы отбить всеобщую ненависть к себе. За бессудную казнь твоих сторонников.

— А сейчас?

— И сейчас не укладывается.

— Ха! — только и сказал пришелец.

— Вы действительно принесли в жертву ребёнка? И выпили его кровь?

— Да. В канун выступления.

Вот так просто. «Да».

«Да, мы принесли в жертву ребёнка и выпили его кровь.»

Алатриона передёрнуло.

— И Лентул?

— И Лентул, — заулыбался Катилина, — и Цетег. И Автроний Пета. И родичи Суллы, и братья Марцеллы. Все, Публий, все. Пили, клялись. Разве что не нахваливали.

— О, боги… — прошептал Нигидий, — консуляр… Претор…

— Эдилы, квесторы, сенаторы, — покивал Катилина, — как ты сказал? Боги? Ты всё ещё поминаешь богов, Публий? А этого похотливого быка с молниями и замашками центуриона, поди называешь Наилучшим, Величайшим?

Нигидий не ответил.

— Все они — ничтожества, Публий. Все эти Аполлоны с Геркулесами. Мелочные, завистливые. Недалёкие. Ты знаешь, чего они хотят больше всего? Плоть, Публий. Обычную смертную плоть. Чтобы бухать и трахаться. Они готовы заплатить любую цену. Ничтожества. Я знаю это давно.

— Узнал, когда безнаказанно совершал святотатства, одно за другим? И вовлекал молодёжь?

— Ага. Десятки юнцов, Публий, — с улыбкой подтвердил Катилина, — может и сотни, я, признаться, не считал. Хотя мог. У меня всё было записано. Знаешь, завёл такую книжицу. Много имён там прописалось. Громких. На весь Рим гремевших. Ты, верно, удивишься.

— Зачем? — спросил Алатрион, догадываясь, каков будет ответ.

— Я учил их не бояться никого. Ни людей, ни богов. Ну и привязывал. Крепко-накрепко. Ну скажи, что ты не знал, я не поверю. Неужто настолько был увлечён своими книжками, что не слышал и не видел ничего вокруг?

— Привязывал, но ведь не к себе? — Нигидий вопрос проигнорировал.

Катилина хмыкнул.

— К сообществу, Публий. К наследию Суллы. Красс держал казну, а я всех этих золотых мальчиков за яйца. Всех, Публий. И Цезаря, которого ты так любишь. Полагаю, это согреет твою душу. Тебе ведь тоже холодно?

Упоминанию Цезаря Нигидий не удивился. Тогда, в дни разоблачения чудовищного заговора Катилины против Республики, Гая Юлия тоже считали причастным. Правда доказать не смогли.

— Катула ты тоже к себе привязал? Или наоборот, он тебя? — спросил Нигидий, намекая на прозвище Сергия Сила — «Катулов», человек Катула, Катилина.

Катилина скривился.

— Не трогай Квинта Лутация. Он был единственным в Риме приличным человеком.

— Честным, ага. Отмазывал тебя от казни за прелюбодеяние с весталкой.

Катилина улыбнулся.

— Полагаешь, что он преступил закон?

— Я думаю, он считал себя обязанным тебе. За убийство Гратидиана. И спасая тебя, вернул старый долг.

— То было не убийство, — возразил пришелец, — а справедливое возмездие. Казнь убийцы на могиле убитого. Кровь за кровь, Публий. А насчёт Фабии — что ты считаешь обманом суда? То, что Квинт Лутаций всего лишь предложил сначала голосовать по судьбе девушки, а уж потом моей?

— Будь иначе, Город избежал бы многих бед, — пробормотал Нигидий.

— А ты кровожадный! В таком случае казнили бы и девушку. Жуткой смертью. Ты бы хотел на это посмотреть?

Нигидий не нашёл, что ответить. Да, репутация Катилины была такова, что, если бы их с весталкой судили вместе, или Сергия первым — смерти не избежать обоим. А так — она оправдана, и расправа над ним становится неуместной.

И всё же в Городе никто не сомневался, почему Квинт Лутаций Катул, в ту пору возглавлявший коллегию понтификов, и суд по делам о святотатстве, так поступил. Действительно, отдал старый долг за возмездие. И самое главное — непричастность его, Катула к оному. Тогда, в дни сулланских проскрипций, когда стены Города можно было красить кровью, к Сергию Силу и прилипло это прозвище — «Катулов».

Уязвлённый насмешкой, Нигидий попытался ответить с показным ехидством:

— А ведь он осудил тебя за мятеж, присоединился к Цицерону с обвинениями.

— И что? Я должен расстроиться? Какой ужас, меня предали! Скажу тебе, Публий, так — это всё мелочи. И я, кстати, трахнул далеко не одну весталку. Уверяю тебя, им всем понравилось. И никто не попался.

— Зачем это всё? — сжав зубы, проговорил Нигидий, — я понимаю, поставки «волчиц» и катамитов, этому лошадей, тому собак, и все тебе обязаны. Все за тебя и проголосуют, и любую просьбу выполнят. Но святотатства… жертвы… людоедство… Зачем?

— Кровь на вкус не очень. Но дело ведь не во вкусе. Неужели не распробовал? Какой же ты рохля, Публий. Впрочем, ты всегда был книжным червём. И претор из тебя вышел так себе.

— Человеческая кровь не несёт в себе никакой силы, если ты об этом.

— Но меня ты чем сейчас разговорил? Смотри, болтаю, как баба. Ещё бы, полтора века воздержания.

— Я не понимаю, — честно признался Нигидий.

— Ну и дурак. Кровь нужна им, Публий. И нужны люди, которые не боятся ничего. Вообще ничего. И при этом полностью управляемы. Знаешь, что такое «полностью»?

Нигидий молчал.

— Это значит, что я мог сказать кому-нибудь: «Умри». И он бы умер. С радостью. Вручая свою кровь…

— Некоему существу с красивой побрякушкой в виде павлина, — перебил его Нигидий.

Катилина замолчал.

— Неужели всё это безумие только ради консулата? Банально, годик посидеть у власти? — спросил Нигидий.

— Ради спасения Города. От плесени в вашем лице. Всех этих двоедушцев, Цезарей и Цицеронов. Кодлы Метеллов. Мясника Помпея, предателя, цапнувшего руку, что возвеличила его. Нобилей-паразитов. Ты ведь знаешь, что меня поддерживал весь Рим? Город — это не вы. Это простые люди, погрязшие в долгах, потерявшие землю, ограбленные вами. Они все были за меня.

— Ишь ты, какой благодетель. Второй Спартак. А по правде, и первый таковым не был.

Катилина не ответил.

Опять повисла пауза.

— У меня мало времени, — сказал Катилина.

— Всё это безумие началось в Митридатову войну, — сказал Нигидий тоном, скорее утвердительным, нежели вопросительным, — когда Сулла побывал на востоке и провозгласил себя «Любимцем Афродиты».

— Он не единственный её любимчик, — усмехнулся Катилина.

— Да. Потом ей что-то пообещал Цезарь.