— Куси!

Палемон зарычал, рванулся с места, но почти сразу споткнулся.

Произошло нечто необъяснимое.

Псы лаяли, брызжа слюной… На зрителей. А Бергея не трогали. Более того, оббегали стороной на полусогнутых, поджав хвосты и скулили.

— Что? — обмер Палемон.

Бергей упал на колени, поднёс ладони к лицу. С ними что-то происходило. Палемон видел, как вытягиваются ногти, пальцы, странно скрючиваясь. Мышцы набухали на глазах, будто почки по весне. Юноша вскинул голову к небу и страшно закричал. Оленья шкура с него слетела и стало видно — что-то происходит с его лицом, оно вытягивается.

— А-а-а!!! — неожиданно заверещал Креонт, — убейте! Убейте его!

Конфектор, чьими обязанностями было добивание раненных зверей, бросился на Бергея с копьём, тот увернулся и… голой рукой пробил ему грудь. Вырвал сердце.

Публика заорала от ужаса. Зрители повскакивали с мест и, давя друг друга, ломанулись к выходу. Псы, испуганно скуля, бросились врассыпную.

— Убе-е-ейте! — визжал Креонт.

— Помпоний! — Филадельф, белый, как мел, проталкивался к ланисте.

Тот, тряся от ужаса всеми своими подбородками, отчаянно звал Палемона, Ферокса и других.

Палемон рванулся с места и сбил с ног ещё одного лорария, вооружённого острым крюком. Схватился с другими, расшвыривая их играючи.

Сразу несколько служителей арены, стражников и гладиаторов Помпония, которых спешно выпустил Ферокс, бросились на Бергея, но взять того, похоже, уже было невозможно.

Он извергал из груди леденящий кровь рёв и метался по орхестре, убивая всех, кто попался под руку. Голыми руками. Хотя теперь они были снабжены внушительными когтями, полосовавшими плоть не хуже меча.

Бергей вытянулся на полголовы, раздался в плечах, но полное превращение ещё не произошло. Или так и не произошло. Он всё ещё был похож на человека лицом. Вернее, на чудовищную пародию на человека. Надбровные дуги изрядно увеличились, а челюсти подались вперёд. Шерсть проступила только на груди, спине, плечах и ногах.

На него напрыгнул Целер, но самый быстрый из бойцов Помпония безнадёжно проигрывал в скорости тому существу, что металось по орхестре. Миг, и гладиатор покатился по каменным плитам, зажимая распоротый когтями живот.

Бергей точно также вскрыл и массивное брюхо Урса, а у Карбона отобрал меч, сломав тому руку. Ещё через пару мгновений оборотень стал обладателем уже двух мечей и закружился в танце, не подпуская к себе гладиаторов. Он двигался с невероятной быстротой.

Палемон замер в нерешительности. Определённо, сейчас спасать нужно было не Бергея, а гладиаторов.

Пруденций не выдержал первым, показал оборотню спину и бросился к страже.

— Пустите!

Ему удалось полоснуть мечом одного из римлян, но двое других насадили его на копья. Следующим бросился спасаться Книва, с тем же результатом. Оборотень снёс голову Персею и рассёк бедро Ретемеру. Под ногами бойцов верещал Карбон, пока полуволк походя не размозжил ему череп ногой.

В кавее образовалась страшная давка. Ликторы проконсула, спасая господина, расталкивали и даже рубили длинными топорами всех, кто оказался на пути — мужчин, женщин и детей, без разбору. Помпоний не смог бежать, его уронили. Падая, он задавил своей тушей кого-то из зрителей, а теперь сам хрипел под ногами.

— Спасайте проконсула!

В Филиппах не было вомитория, и бегство толпы мгновенно превратилось в массовое убийство. Счёт жертв уже пошёл на десятки.

Вомиторий — в римском амфитеатре широкий проход на трибуны, обеспечивающий быстрое перемещение тысяч людей.

Тем временем оборотень расправился со всеми противниками. Впрочем, большая их часть просто разбежалась.

Теперь на орхестре против него остался лишь один человек.

Палемон.

Он вытащил с орхестры тяжелораненного Ретемера, единственного из своих бойцов, кто ещё был жив. Возле проскения сидел на каменных плитах бледный Ферокс, прижимал к располосованной когтями груди сломанную руку. И перелом-то скверный, кости торчат.

Палемон усадил рядом Ретемера. Подскочил Афанасий.

— Вытащи их, друг… — прохрипел Палемон, — и потом можешь окунать меня, куда угодно.

Он подобрал с земли чей-то сорванный плащ. Выпрямился. Осмотрелся.

«Где Дарса?»

Оборотень угрожающе зарычал.

— Что-то с тобой не так, парень, — хмуро сказал Палемон, — какой-то ты не настоящий волк.

Он начал движение по кругу, занимая лучшую позицию, так, чтобы солнце било оборотню в глаза. При этом наматывал плащ на левую руку.

Ликантроп, рыча, поворачивался вслед, но в атаку не бросался.

— Станцуем? — предложил Палемон.

«Резать тебя нельзя, но как-то повязать придётся».

Оборотень подобрался, готовясь к прыжку.

— Бергей! Не тронь его!

Оборотень обернулся на голос. На проскении стоял Дарса.

Тьма. Густая, вязкая, леденящая, пропитанная тяжёлым запахом мускуса и гнили. Она дрожит от низкого угрожающего рокота, что зарождается в глубине пещеры.

И вспыхивает огонь. Глаза — горящие угли. Раскатистый низкий рык бьёт по ушам. Он громче грохота волн в шторм. Кажется, что он способен обрушить стены пещеры.

А было бы неплохо.

Давай-ка, жги погромче, тварина. Что это за песочек сыпется сверху? Давай со всей мочи. Пусть рухнет свод.

— Иди сюда.

Тьма оживает, движется, рождая золотистые очертания зверя.

Хвост нервно бьёт по бокам.

Скрипят плечи лука, распрямляются с низким гудящим выдохом.

Свист. Глухой удар и треск сломанного древка стрелы. И новый рык. Будто хохот.

Говорят, в Чёрной Земле есть такая тварь, которая действительно смеётся, почти, как человек.

Когти царапают камень, загребая обломки стрелы.

Н-да… С луком не вышло. Не врали про шкуру.

Придётся иначе.

Пальцы, предательски потные, сжимают дубину. Сердце готово пробить грудь, но страха нет, только азарт.

Он уже видел, как перекатываются могучие мышцы под золотистой шкурой.

Сейчас… Вот сейчас…

Прыжок!

Когтистая лапа проносится в дактиле от лица. Нет мыслей, тело всё делает само. Удар!

А ему хоть бы что! Дубовая палица разлетается на части.

Не медлить!

Зверь промахнулся и раздражён, снова взмах лапой. Брызги рубиновых капель. Когти рвут плоть, тело пронзает боль.

Наплевать! Терпеть!

Рывок!

И он на спине зверя. Левая рука под горлом, а правая прямо за морду, пальцы меж клыков. И на себя.

Теперь удержаться. Не отпускать. Сжимать объятия. Пока рык не сменится предсмертным хрипом.

Это было труднее всего — удержаться…

Люди называли его двумя именами, и одно из них означало — «борец».

Палэ — борьба.

В этом деле он был очень хорош.

— Спасибо за науку, Учитель. Вовек не забуду. Богато ты осыпан людской хулой, но хвала тебе от меня выйдет щедрее.

Да, и верно, громкая слава суждена Учителю.

Но ученику достанется громче.

Неизмеримо.

У него было два имени. Будет и третье. Под ним и запомнят.

Но будь его воля, людям он бы называл только одно.

Борец.

Палемон.

Бергей неотрывно следил за ним налитыми кровью глазами. Руки разведены в стороны, словно плечи лука баллисты, мышцы напряжены, как её торсионы.

Палемон не замирал в стасисе, а медленно двигался по дуге перед оборотнем, выставив вперёд руки. Тот поворачивался вслед.

Взгляд Бергея метался с Палемона на Дарсу. Он глухо рычал. В правой руке всё ещё сжимал меч. Второй, видать, оставил в теле кого-то из бедняг, что лежали по всей орхестре в лужах крови.