— Не знаю, как всем, но моя жена сегодня выест мне весь мозг за то, что я пялился на этот цветник.

— Надо было ощипать курицу. Отправить её совсем голой, — посетовал Филадельф, — этот шафран, пурпур, ужасные убытки. Креонт, мерзавец, по сути, ощипал меня, вместо Алекторы.

Хрисогон меж тем пел:

Стала себя обливать привычной Титания влагой,

Кадма же внук между тем, труды вполовину покончив,

Шагом бесцельным бредя по ему незнакомой дубраве,

В кущу богини пришёл: так судьбы его направляли.

Из левого парода лорарии вытолкнули на орхестру юношу. Был он совершенно голым, натёртым маслом, как и богиня. На голове белокурый завитый парик, в руке изогнутая палка с верёвкой, изображавшая лук. Имелась и «стрела» — тростинка. Стрелять по сюжету ему явно не планировалось.

Лорарии — служители арены. Подгоняли гладиаторов, принуждали их к бою, травили зверями и уносили убитых.

— Это кто? — спросил проконсул, — случайно не Актеон?

— Он самый! — улыбнулся дуумвир.

— Прекрасная задумка! — оценил Клавдиан, — и как отменно сложён! Кто он, какой-то актёр или мим?

— Нет, ты будешь немало удивлён, почтенный Аррунций, но это преступник, назначенный казни. Душегуб, на счету коего немало жизней.

— Этакий юнец? — удивился Клавдиан, — ему же лет шестнадцать.

Он ошибся на год.

— Диана и Актеон! — проговорил кто-то из свиты проконсула, — что же, сейчас будут собаки?

— Олень! — с воодушевлением ответил другой голос, — он должен превратиться в оленя!

— Как же они это проделают? — заинтересовался проконсул.

Вибий Флор улыбался, сейчас он напоминал кота, обожравшегося сметаны. Поистине, представление обещало выйти исключительно удачным. Клавдиан впечатлился.

«Актеон» двигался странно, как будто пьяный. Девушки кружились вокруг него, а он тупо поворачивался на месте, увлекаемый их руками. Перед его взором всё плыло, будто в раскалённом мареве, кружилась разноцветная метель. Он неловко раскидывал руки в стороны, пытаясь отталкивать «нимф», чьи ладони скользили по его коже. Тимпаны отбивали оргиастический ритм, будто в театре творились Вакханалии.

Хрисогон, сам будто в трансе, бил плектром по струнам и самозабвенно пел:

Только вошёл он под свод орошённой ручьями пещеры,

Нимфы, лишь их увидал мужчина, — как были нагими, —

Бить себя начали в грудь и своим неожиданным воплем

Рощу наполнили всю и, кругом столпившись, Диану

Телом прикрыли своим. Однако же ростом богиня

Выше сопутниц была и меж них главой выступала, —

Отсвет бывает какой у облака, если, ударив,

Солнце окрасит его, какой у Авроры румянец, —

Цвет лица у застигнутой был без одежды Дианы.

Палемон одним из первых догадался, что парня чем-то опоили. Но было тут что-то ещё. Нечто знакомое. Не так давно он уже чувствовал подобное. С Дарсой.

С Дарсой⁈

— Бергей! — резанул по ушам пронзительный крик, — это же Бергей! Бергей!

Палемон резко обернулся в сторону скены. Мальчишка выскочил из двери и стрелой рванулся к брату. Афанасий опять не успел совладать с такой прытью. Дарсу перехватил один из лорариев. Тот отчаянно брыкался. Палемон подскочил и вырвал мальчика из рук лорария, потащил обратно к скене.

— Что ты творишь!

— Это Берге-е-ей! — в голос ревел Дарса.

Большинство зрителей отвлеклись на них. Клавдиан нахмурился, Флор метнул гневный взгляд в сторону Филадельфа, тот заскрипел зубами с досады.

Впрочем, заминки никакой не случилось, на орхестре начиналось самое интересное.

Дарса колотил Палемона кулаками. Тот втолкнул его обратно в комнату, где мальчик сидел ранее.

— Это Бергей, Бергей…

Палемон обернулся.

«Нимфы» подтолкнули «Актеона» к Алекторе и та, встав перед юношей в горделивую позу владычицы, указала пальцем, дескать, «пусть падёт ниц».

Девушки поставили юношу на колени. Бергей не сопротивлялся, он по-прежнему почти ничего не соображал, ибо привезли его в Филиппы в тесной закрытой клетке, а перед представлением насильно напоили какой-то дрянью. У него кружилась голова, сердце бешено колотилось.

Но хоть и тесно кругом её нимф толпа обступала,

Боком, однако ж, она обратилась, назад отвернула

Лик; хотела сперва схватить свои быстрые стрелы,

Но почерпнула воды, что была под рукой, и мужское

Ею лицо обдала и, кропя ему влагой возмездья

Кудри, добавила так, предрекая грядущее горе:

'Ныне рассказывай, как ты меня без покрова увидел,

Ежели сможешь о том рассказать!' Ему окропила

Лоб и рога придала живущего долго оленя;

Шею вширь раздала, ушей заострила верхушки,

Кисти в копыта ему превратила, а руки — в оленьи

Длинные ноги, всего же покрыла пятнистою шерстью,

В нем возбудила и страх. Убегает герой Автоноин

И удивляется сам своему столь резвому бегу.

У «нимф» в руках откуда-то появилась оленья шкура с головой и рогами. Очевидно, до поры её укрывали в ящике под забором. Шкуру набросили на плечи юноше, рывком поставили его на ноги, раскрутили.

— Смотри, олень!

— Рога, глядите, рога!

«Нимфы» подхватили «Диану», она распласталась на их вытянутых руках и вся процессия, будто земли не касаясь, обогнула орхестру и скрылась в правом пароде.

Флейты, кифара и кимвалы мгновенно смолкли. Только тимпаны продолжали отбивать ритм, он всё ускорялся.

Только, однако, себя в отраженье с рогами увидел, —

«Горе мне!» — молвить хотел, но его не послушался голос.

Он застонал. Был голос как стон. Не его покатились

Слезы из глаз. Лишь одна оставалась душа его прежней!

Что было делать? Домой возвратиться под царскую кровлю?

Или скрываться в лесу? Там стыд, тут ужас помехой.

Он колебался, а псы увидали: Меламп поначалу,

Чуткий с ним Ихнобат знак первый подали лаем, —

Кносский пес Ихнобат и Меламп породы спартанской, —

Тотчас бросаются все, быстрей, чем порывистый ветер…

— Глядите!

В голове Палемона мысли неслись бешеным галопом. Хватать Бергея и бежать? Придётся пробиваться через целую толпу стражи и лорариев. Что-то нагнали их необычно много, ведь бои будут позже.

Зачем их тут столько?

Из левого парода на орхестру дюжина лорариев вывела свору собак. Это были лаконские псы, из породы, кою веками натаскивали в охоте на кабанов. А этих натравливали на человека.

Палемон с ужасом увидел, что к оленьей шкуре Бергея привязано несколько кусков сырого мяса.

Псы зашлись в неистовом лае, рвались с поводков. Лорарии едва сдерживали их. Глаза собак безумно метались по трибунам.

— Куси! — возбуждённо орала толпа, — рви!

Долго других исчислять. До добычи жадная стая

Через утёсы, скалы и камней недоступные глыбы,

Путь хоть и труден, пути хоть и нет, преследуют зверя…

Старший лорариев вопросительно взглянул на Филадельфа. Тот взмахнул рукой. И псы освободились…

«Я Актеон! Своего признайте во мне господина!» —

Выразить мысли — нет слов. Оглашается лаяньем воздух.

Первый из псов Меланхет ему спину терзает, за ним же

Тотчас и Теридамад; висит на плече Орезитроф…