Он пнул обезглавленный труп.

— Как они одиннадцать лошадей увести смогли вдвоём? — спросил иринарх.

— Может бросили, а те сами от страха сбежали.

— И как выбираться будем? — прохрипел Калвентий, — вы же кровью истечёте.

— Выберемся, — уверенно проговорил Палемон, — после такого сдохнуть по дороге было бы совсем обидно. Знаешь, что, иринарх? Вообще-то Тиберий был прав. Нам так-то сегодня всем полагалось встать в очередь к Харону.

Утро выдалось пасмурным, дул восточный ветер. Он принёс серые облака, которые затянули небо. Они летели, словно стая хищных птиц, скрывали за плотной пеленой солнце. Становилось зябко, злой ветер выдувал летнее тепло, холодил душу и тело.

Лето в степи заканчивалось. Уходил месяц, «когда скот много пьёт», время жары, ард-мах. Наступал фарн-мах, «месяц благодати».

Ветер закружил пыль, она оседала на одежде, мешала вздохнуть. Пройдёт всего три месяца, и полетят белые перья, замёрзнет земля. А до тех пор ветер и дожди ещё изрядно потреплют степь, пока зима не принесёт ей покой.

В такую погоду не спится, после полуночи сон никак не идёт. Только тяжкие думы мучают, душу поедом едят. Фидан до утра ворочалась, заснуть так и не смогла. А чуть рассвело, так уже и на ногах была. Сил не осталось лежать под тёплым одеялом и терзаться от непонятной тревоги.

Вот напасть, что ни ночь, так он снова во сне приходит. Говорит что-то, слушаешь, а не разобрать. Фидан даже в мыслях боялась Дардиолая по имени звать. Сны по ночам совсем уж странные снились. Сколько ни учила мама толковать их, а такого путаного вихря мыслей и видений никак не понять. Она измучилась, а рассказать некому. Совета спросить не у кого. Вот мама могла бы разгадать. А у неё, выходит, и половины той силы нет.

Потому рано утром Фидан оседлала Снежинку и поехала в степь. Куда глаза глядят. Но приготовилась получше, чем в прошлый раз. Лук со стрелами взяла, чтобы никто врасплох не застал.

Она отъехала немного от кочевья, оглянулась вокруг. Впереди степь, огромная, побольше моря. Вроде перелески тут кругом. Много их. Но всё одно — простор. Куда захочешь, туда поезжай. Свобода. А что за спиной осталось — там свободы нет. Лишь необходимость сделать выбор. Долг перед родом.

Вот только ни к одному душа не лежит.

Фидан совсем о другом мечтала, когда ехала сюда. Думала, что найдёт здесь хорошего мужа, с которым забудет Дардиолая и заживёт счастливо. А вышло, наоборот. С такими мужьями, как ей среди языгов встретились, и стоять рядом не хочется, и думать о них.

О Тотразде не стоит и говорить. Дурень, богами обижен. Вся молодёжь над ним потешается, но старается украдкой, ибо мать Тотразда, Арга, с богами говорит. Верховная жрица языгов. Сайтафарну племянница. Оттого Тотразд такой надменный и подшучивать над ним открыто для многих боязно. А вдруг Арга в мышь обратит? Или в жабу.

Сам царь Тотразда очень хотел бы сплавить Сусагу, ибо увалень для рода бесполезен. Воин из него, как копьё из говна. Сусаг, конечно, не очень-то рад, и под напором побратима скалой стоит. А тот знай расписывает, мол — «толстый сохнет, худой сдохнет». Да и сам дитятко поперёк степи шире внезапно объявил, что жениться совсем не прочь, ибо задница у невесты хороша и ему понравилась.

— Где хоть её разглядеть успел? — прошипела тогда злобно Фидан.

А это он подглядывал, как она из шатра выскочила, где в пару от травяного отвара на раскалённых камнях млела. Вздохнула раз-другой и обратно, но этот не дремал, в кустах сидел. Копьё точил.

От детинушки она шарахалась. Не понятно, что у того в дурной голове, очень уж громко тот принялся разглагольствовать, сколько раз за ночь жён крыть станет. Ещё на первой не женился, а уже мало, надо и вторую, пожалуй.

Но у Сусага сыскались в сём деле две подмоги. Первая — а пусть толстяк Фидан сперва догонит и платок добудет. Это же какого скакуна такому «витязю» надо, чтобы за Снежинкой угнался? Ну а вторая подмога — сама Арга. Не очень-то ей глянулась своенравная невеста, это сразу видно. Вот если её в свой род брать — другое дело, тут она её в ежовых рукавицах станет держать. А к роксоланам отпускать дитятко? Ну уж нет.

Впрочем, Тотразд больше о себе любимом рассуждал, и невесту благосклонным взглядом одаривал не часто. А вот кто не давал прохода вниманием, так это Саурмаг.

Этот жених — уже не парень, но муж. Двадцать шесть вёсен видел, а всё жены не взял. Язадаг подсказывал — это оттого, что Саурмаг худороден, из оурги он. До того беден, что и чешуя на доспехе его не стальная, даже не из копыт, как у многих, а из кожи вываренной. На выкуп достойный за девицу из «серых» накопить не до сих пор не смог, потому как с урумами стало непросто, если и набежишь — много не унесёшь. Отпор дают крепкий. А из своего рода он девку не хотел. Очень уж гордый, осиротел рано, никто из старших его согнуть и к иной женитьбе принудить не мог.

Но тут, как оказалось, совсем другое дело. С царевной роксолан всё будто в воде отразилось. Это не Сусагу надо выкуп платить, это он сам готов немало отдать, лишь бы забрать у языгов достойного воина. Вот это уже очень по сердцу пришлось Саурмагу.

А что доспех худ — так это поправимо оказалось, когда нужда припёрла. Не прошло и пяти дней, как приехали роксоланы в гости — пропал Саурмаг. Куда-то ускакал с тремя побратимами. Но отсутствовал недолго, вернулся. Несколько вьючных лошадей пригнали, а там, в перемётных сумах…

Многие мужи подходили посмотреть, да потом языками цокали в восхищении. Добыл Саурмаг немало стальных пластин. И сталь-то диво, как хороша. На пять полных панцирей хватит, чтобы всадника от пят до макушки облачить.

— Урумская работа, — сказал Фидан Язадаг, который тоже сходил посмотреть, — из мастерских легиона.

— Что же, он молодецким наскоком похитил? — спросила девушка.

— Да скажешь тоже! Он ведь не Варка, прямо посреди лагеря урумов мечом вертеть. Купил.

— И урумские начальники такое продают? — удивилась Фидан.

— Ну… не начальники, — улыбнулся Язадаг, — но продают.

Теперь Саурмаг выглядел не совсем уж нищебродом. Сайтафарну это не очень понравилось, что-то он ему строго выговаривал. Видать, жених какой-то запрет нарушил.

— Он с тем самым урумом столковался, который янтарь любит, — объяснил Язадаг, — помнишь, на пиру тогда сказывали? Но царю не по нраву. Там какие-то тайные дела они мутят, всего мне не разболтали.

Фидан только головой покачала. Саурмаг ей сразу не понравился, с каждым днём она о нём всё хуже думала. Неправду говорят, что любовь со временем приходит, что можно немилого полюбить, когда женой станешь. Если сразу распознала дурного человека, то потом в своих догадках только всё больше убеждаешься.

Даже в Асхадаре она разочаровалась. Поначалу Фидан показалось, что парень он хороший, славный воин, сложением и лицом недурен. Даже на Распарагана похож, такой же храбрый и без камня за пазухой. Что на сердце, то сразу говорит, заговоров строить не станет. Но после того, как увидел, как Фидан ловко с мечом и луком обращается, стал её поддевать. Говорил, мол, девице надо хвалиться, как она прядёт и вышивает, а не меткой стрельбой. И сторонится её начал. Будто она перед ним опозорилась как-то.

Ещё люди рассказывали, будто у Асхадара большая родня, метят они на отцовское наследство. Потому и мечтают, чтобы парень куда-то подевался, хоть на роксоланской царевне женился. А ему вовсе не хочется из рода уезжать.

Вокруг Фидан крутилось ещё немало воинов. Да все они стали девушке на одно лицо. Тот слишком бородат, а этот совсем лыс. Один поесть горазд, другой с винища скис. Вот в чревоугодии они не на жизнь, а на смерть состязались.