О том, какие ужасные звуки разлетались сейчас из дома Салмонея, он не думал.

Оборотень опять забился, выгнулся, захрипел.

Алатрион закрыл глаза.

Он ворвался в запертый дом, разнеся в щепки прочную дверь и засовы. Он был как таран, ломающий борт корабля. Он был тем морем, что стремительным потоком ворвалось в пролом и забрало в свои холодные объятия всё, до чего могло дотянуться в лабиринте мыслей.

Он крушил двери. Не кулаком, не плечом — просто взглядом. Они рассыпались в пыль, впуская насильника в очередную комнату, где таились чувства, страхи, желания, надежды. Он выворачивал их наизнанку, рассматривал, словно любопытные артефакты, и отбрасывал в сторону ненужные

Разум жертвы наполнился мраком и хаосом. Стены, которые казались неприступными, рушились под натиском чужой воли. Мысли разлетались, как перепуганная стая птиц, не в силах противостоять этой неодолимой силе.

Бессловесная тень, душа человека, скованная по рукам и ногам в темнице разума зверя, пыталась спрятаться, но было поздно. Она не могла ни бежать, ни ползти, её словно тяжёлые калиги легионера раздавили. Она лишь всхлипнула под ними.

«Крепостные стены, растущие ввысь, под ударами каменных ядер… Пляска мечей… Ярость… Пламя и кровь… Зимняя чаща… Стремительный бег сквозь тьму… Сокрытая гора… Ятрак! Терей! Мокасок! Отец… Гнев и обида… Неодолимые тиски чужой воли, они не дают вздохнуть… Принуждение… Искать… Бергей…»

Что?

Новая дверь обращается в щепки.

«Дарса… Кровь Зейпирона…»

Вот оно! Вот он, след! Дальше! Дальше!

«Братья… Тзир… Река… Дороги… Распутье…»

След вновь ускользает. Растворяется в гневе размолвки, ссоры.

«Вали прочь! Убирайся! Ты со мной, брат? Убирайтесь вы все!»

Не то! Дальше!

«Город… Кровь… Восторг! Власть!»

Не то!

Алатрион зарычал едва ли не громче оборотня и с силой вдавил кулак в его грудь. Затрещали кости. Тот захрипел, горлом пошла кровь.

— Вы два тупых бесполезных куска мяса… — прошипел Алатрион.

Он провёл ладонью по лицу, без сил рухнул в кресло и повернул голову к Ликимнию.

— Они ослушались своего отца. Ничего не знают. Их соблазнила власть и удовольствия. Но есть ещё трое. И они не здесь. Я видел… Видел, как они разделились… Восток… Трое пошли на восток. А эти на запад. И все они искали мальчишек.

Ликимний терпеливо ждал продолжения. Алатрион молчал. В оцепенении смотрел на хрипящего оборотня. Тот больше не бился. Из пасти его толчками выливалась кровь. Драгоценная тёмная река урмиту…

Алатрион очнулся.

— Всё. С ним всё. Пора заканчивать, нужно заняться главным.

Он встал и шагнул к ликантропу. Оскалился. Вновь начали вытягиваться клыки. Острые и прочные, как халибские клинки. Алатрион сжал в руке лапу оборотня. Наклонился пониже.

— Прощай, урмиту!

Тёмная река хлынула в подставленный сосуд.

Ты возьмёшь тёмную реку урмиту, добытую в ночь Небесного Быка, смешаешь с молоком лилит, пеплом древа, что растёт у врат Иркаллы и семью зёрнами мака.

Ты смешаешь кровь, молоко и пепел в чаше из обсидиана, вскипятишь на углях и выпьешь, обратив лицо к Совершенному Свету.

Ты скажешь слова…

Он вышел в перистиль. Серебряный Совершенный Свет сиял в ночном небе. Алатрион смотрел на него и видел прекрасное женское лицо. Незнакомое. Суровое.

Он отпил из чаши.

dNer-gal pu-luḫ-tu be-lum ša kur-nu-gi-a

О грозный бог Нергал, владыка мёртвых!

К тебе взываю, господин мой.

Тёмную кровь человека-волка пью я,

Да защитишь меня от взгляда, что проникает в царство тьмы.

В ночь Небесного Быка, в час Совершенного Света

Даруй мне милость свою и защиту.

В час злого солнца да не будет власти Шамаша надо мной!

Да услышишь ты мольбу мою, о Нергал!

Всё.

Сделано.

Он упал на колени, а потом завалился на спину и так лежал.

Ночь Небесного Быка, час Совершенного Света.

Полная луна отражалась в тёмной воде бассейна.

Оба оборотня мертвы. Они отдали свою кровь. Он пил её и приготовил venenum. Его немного. Будет ли он действовать — неизвестно. Но скоро всё прояснится.

Venenum — волшебное снадобье.

Гермиону, пребывающую в забытье, в безумном дурмане, он ранее отнёс в комнату и запер. Ликимний хлопотал наверху. Намусорили они тут изрядно. Впрочем, Салмоней возражать не станет.

Алатрион лежал ничком возле бассейна и ждал рассвета. Он был готов и к тому, что злые лучи Шамаша испепелят его. Стал бы он сопротивляться, бежать, прятаться? Как вот уже сто пятьдесят лет…

Он не знал ответа.

Быстро пролетела короткая летняя ночь.

Просветлел небосвод.

Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос.

Алатрион ждал. Неподвижно. Покорно.

И вот в перистиль осквернённого дома проник первый луч. Коснулся лица существа, лежавшего возле бассейна.

Алатрион зажмурился.

И ничего не произошло.

Он открыл глаза. Прямо над ним, в бездонной голубой выси сиял ослепительный лик бога. И никак не мог ему повредить.

— Щёчка-щёчка, сколько пальцев? — серебряным колокольчиком звенел детский голосок.

— Три.

— Не угадал!

На улице играли дети, мальчик и две девочки. Мальчику завязали глаза, девочки били его пальцами по щеке. Было всем троим лет по семь. Дарсу в игру не позвали, да он и не просился к малышне. Весь такой взрослый и серьёзный шёл по важному делу — тащил от ближайшего городского фонтана кувшин с водой.

В перистиле Афанасия рядом с дождевым бассейном, ныне почти пересохшим из-за затяжной жары, была разбита клумба с цветами. О ней заботилась его жена, но вечные хлопоты по хозяйству всякий раз мешали заниматься крошечным садиком. Сейчас, в самый свирепый летний зной у лилий и маргариток был бы довольно жалкий вид, но у хозяйки нашёлся помощник. Дарса сам напросился поливать цветы.

Но сегодня сделать это ему помешал торчавший из них серый хвост. Ксенофонт что-то там сосредоточенно закапывал и был очень поглощён процессом.

Мальчик окликнул его. Кот от испуга прижал уши, оглянулся. Хвост при этом у него распушился и стал толстым, как у белки. Дарса улыбнулся — он уже не раз видел, что происходит, когда кот чего-то пугается. Неведомо кем приставленный к мальчику «смотрящий» оказался весьма робкого десятка.

Увидев Дарсу, кот успокоился и задрал хвост. Важно приблизился.

— Радуйся, Дарса! — прозвучал в голове мальчика знакомый голос, бархатистый с хрипотцой, глубокий и обволакивающий, — я доволен, что ты не опаздываешь на наши беседы. Посмотри, здешний цветник, конечно, уступает рощам Миэзы, но, когда мы сидим подле него, я, признаться, воображаю себя Аристотелем. А тебя — самым знаменитым его учеником.

— Знаменитым учеником? Кто это?

— Царь Александр. Видишь ли, мы находимся в городе, названном именем македонского царя Филиппа из рода Аргеадов. У него был сын, которого учил великий философ Аристотель. Должен со всей ответственностью заявить — учил он его архискверно! И это привело к многим бедам. Если бы Александр попал на наши беседы в столь же юном возрасте, что и ты, я бы ни в коем случае не допустил тех его деяний, из-за которых мир меняется на глазах, а все мы страдаем. Аристотель потворствовал честолюбивым устремлениям Александра и вольно или невольно разжигал страсть к завоеваниям.

Кот вальяжно развалился на полу.

— Аристотеля я вспомнил не случайно. Потому что раздумывал, с учением какой из философских школ познакомить тебя в первую очередь. Сначала я задумался о Платоне, но потом категорически отмёл его. А в последнее время склоняюсь к учению стоиков. Я думаю, что лучшая добродетель для мыслящего существа — это следовать своему долгу!

— А в чём твой долг?

— Предупредить тебя о приближении зла, — важно ответил Ксенофонт и прежде, чем Дарса успел переспросить, что это за неведомое зло приближается, добавил, — но я также считаю необходимым обучить тебя грамоте, риторике, основам философии…