— Надо прочесать лес. По этим развалинам можно шарить до бесконечности.

— Опасно разделяться, — возразил Палемон, — я не уверен, что мы осилим их, даже все вместе. А порознь — верная смерть.

— Но и эти наши топтания вокруг трёх сараев никак ей не помогут! — воскликнул Диоген. Он был близок к полнейшему отчаянию.

Палемон подумал и согласился.

Они двинулись вглубь леса цепью. В центре шли стационарии, которых Калвентий в суть происходящего не посвятил. Чтобы от страха не рехнулись. Они знали лишь то, что ищут девушку, похищенную разбойниками.

Палемон занял правое крыло, а на левое отправил Ретемера и Диогена. Привязывали лошадей и некоторое время двигались в одном направлении. Как только упирались в непроходимую чащу или скалы — возвращались и прочёсывали лес по другую сторону от дороги. Постоянно перекликались.

Палемон скрипел зубами. Яснее ясного — с этими криками на весь лес не найти того, что этого не хочет. При этом он всё время твердил, что далеко углубляться бессмысленно. Искать надо поблизости.

— Они здесь. Она видела.

В какой-то момент, когда все в очередной раз вернулись к дороге, Палемон обнаружил, что одного не хватает.

Луция Диогена.

Вернулись в Филиппы они в сумерках. Мрачные. Подавленные. Никого не нашли и при этом потеряли одного человека.

В лесу они долго кричали, звали его по имени. Кружили возле скал, заглядывали под коряги. Все уже уверились, то смогут найти лишь бездыханное тело, но продолжали поиски. Пока опцион стационариев не заявил, что на ночь в этом лесу они не останутся. И так у всех поджилки трясутся. Палемон в отчаянии тормошил Ретемера, пытаясь дознаться, как, при каких обстоятельствах тот упустил Луция, хотя был с ним рядом.

Хатт смущённо бормотал:

— Да я… Только как на дорогу вышли, заметил, что его нет…

На Палемона было страшно смотреть.

Назад ехали в подавленном настроении. Палемон вошёл в термополий, тяжело опустился на лавку и уронил голову. К нему подсел испуганный Дарса, погладил по плечу. У ног крутился кот.

Никто ни о чём не расспрашивал. Софроника приблизилась к Палемону, провела пальцами по волосам, потом отошла в сторонку, отвела взгляд.

Молчал Афанасий. Молчали все.

Сколько так сидели?

Совсем стемнело.

Отворилась дверь и на пороге возник Диоген. С Мирриной на руках.

Палемон вскочил, но быстрее оказалась Софроника. Она подбежала, приподняла запрокинутую голову девушки.

— Она живая… — прошептал Луций, — но не в себе. Бредит.

Миррину отнесли в его комнату, уложили на постель. Луций коснулся плеча Софроники. Она повернулась к нему. В глазах Диогена блестели слёзы.

— Она меня не узнаёт… Даже не говорит. Рычит и кусается. Мне пришлось… Пришлось её ударить. Это… не Миррина. Верни её, умоляю! Я знаю, ты сможешь! Я видел, ты… Ты…

Он не договорил. В горле стоял ком.

Софроника кивнула.

— Где ты нашёл её? — спросил Палемон.

— Она пряталась в маленькой пещерке, — ответил Луций.

— Она была одна? — удивился Палемон.

— Да.

Миррина металась с закрытыми глазами.

Софроника положила руку ей на лоб. Девушка выгнулась и принялась вырываться.

— Держите! — велела Софроника.

Афанасий и Палемон прижали плечи Миррины к кровати. Диоген попятился, провёл рукой по лицу. Никто не заметил, как он вышел из комнаты, а потом и вовсе покинул инсулу.

Софроника закрыла глаза. И вдруг дёрнулась, как от удара.

— Я тебя вижу… Сукин ты сын…

— Кто он? — процедил Палемон.

Она не ответила. На её напряжённом лице отражалась борьба с неведомым противником, на скулах играли желваки, губы беззвучно шевелились.

Вдруг она охнула, отшатнулась.

— Я… не могу… Она отравлена… слишком глубоко…

— Можешь, Пеония! — прорычал Палемон.

Она помотала головой. Потрясённо посмотрела на свою руку. Дарсе показалась, будто её рука… стала немного прозрачной. А может привиделось. В слабом свете масляной лампы чего только не почудится, когда сердце норовит выпрыгнуть из груди.

— Это не то… Ты знаешь, кто нужен.

— Где я тебе его сейчас возьму? — рявкнул Палемон.

И тут мяукнул кот. Софроника посмотрела на него.

— Кадфаэль… Помоги… Ты ведь можешь.

Ксенофонт распушил хвост, запрыгнул на кровать.

— Молись, Дарса, — проговорил Палемон, еле слышно.

— Кому? — прошептал мальчик.

— Аполлону. Целителю разума.

Кот фыркнул.

— Кадфаэль, сейчас не время, — проговорила Софроника, — помоги, умоляю. Попроси Его…

Афанасий наклонился к мальчику и прошептал на ухо:

— Не так, малыш. Помнишь, что я тебе говорил?

Дарса кивнул.

— Отче наш, сущий на небесах…

Софроника снова положила ладонь на лоб девушки, при этом касалась её так, будто та была раскалённой жаровней.

Ксенофонт забрался на грудь Миррины, удобно улёгся между мягких холмиков, прищурился и заурчал.

— … да святится имя Твоё…

Софроника сжала зубы и опустилась на колени. Её рука ещё заметнее истончилась.

Ксенофонт урчал.

— … да придёт Царствие Твоё…

Эта ночь выдалась ясной. В россыпи мириадов звёзд сиял Путь Арфана — след рождённого на небе чудесного коня, что тот оставил, высекая копытами искры, когда нёс великого героя Аспара в край, где нет смерти.

А чуть в стороне медленно плыла серебряная небесная лодка Маха, хранителя тайных путей богов, защитника смертных от демонов ночи. Она качалась на волнах звёздного моря, дрожала и расплывалась.

Или это слёзы стояли в глазах Фидан, отчего больно было смотреть. Тоска мучила её, и с каждым днём всё сильнее. В душе кровоточила рана — словами не передать. Хоть реви, хоть песню слагай. О неразделённой любви. Не смогла она Варку забыть, как не пыталась.

Думала Фидан, что песни слагать не умеет, оттого и не превзойти ей великих жриц. Мама складывала наговоры так, что девушка будто наяву видела в дурманящем дыму призрачные фигуры. Они замирали в восхищённом оцепенении, заслушавшись. Тайные это были речи. Песни Урызмага вся степь знает, а мамины слышала только Фидан.

А о чём поёт-тоскует её душа, верно, никому не дано услышать. Достигнут ли слова эти ушей богов? Ведь только к ним она может обратиться.

Сколько помнила себя — сомневалась. Будто самозванка. Мама говорила — всё придёт, дай срок. Пробудится сила. Дремлет она. Успокаивала. А ещё пугала — у всего есть цена, Фидан. И какова будет твоя — никому не ведомо.

А может уже спросили боги цену, а она и не поняла? Прислали испытание — большую любовь, без которой и вздохнуть больно.

Фидан мучил страх перед неизвестностью, перед делом, которое она задумала. Получится ли? Но если боги заставили её пережить боль, горевать по потерянном возлюбленному, значит, дадут сил справиться с бедой. Не такова Фидан, чтобы поддаться страхам.

— Есть в тебе сила, — сказал Деян, — вижу я её. Вот моей боги мне отмерили самую малость, уголёк зажечь. Хватит света лишь твою разглядеть. Не сомневаюсь в тебе. Да и девка ты смелая, захочешь — горы свернёшь. Тут в другом опасность.

— В чём? — нахмурилась она.

— Там, куда ты пойдёшь, темно. Есть путь обратный, но возврата нет. Закружит тебя тьма, заплутаешь и сгинешь навеки.

— Что же делать?

— А вот для того уголёк тебе и нужен, Фидан.

Но веры мастера было мало. Стала она думать, как быть. Вспоминала мамины слова, да не сыскалось среди них нужных. Знала, как просить Асфати о приплоде скота. Помнила, как молить, чтобы приструнил Хозяин Зверей слугу своего Тутыра, владыку серых и зубастых, дабы они до овец добраться не могли.

А вот как просить отдать человека? Несколько ночей подряд она засыпала с костяной фигуркой Хозяина Зверей в изголовье и каждый раз придумывала новые слова наговора. Но никто не ответил.