Незнакомец поначалу не сказал ничего, слов не нашлось. Он ошалело посмотрел на Луция, будто статуя заговорила с ним человеческим голосом.

— Я Гай Юлий Антиной, — ответил он, справившись с удивлением.

Тон, впрочем, так и остался высокомерным.

Антиной положил на стол нечто, завёрнутое в вышитую ткань и сказал Диогену:

— Отдай это… — он скривил губы в усмешке, — своей хозяйке. Гражданин.

Он вышел наружу. Луция хотя и разозлил пренебрежительный тон молодого человека, но любопытства не убавил. Диоген выглянул за дверь, посмотреть, что это за чудо его посетило.

Красавчик важно сел в лектику, рабы подняли её и удалились.

Диоген уже хотел вернуться в лавку, но тут заметил, что и за визитёром, и за ним самим наблюдали ещё двое молодых людей, одетых в белоснежные тоги. Один из них был довольно толст, на его пухлых пальцах блестело по перстню. Другой выделялся меньше.

— Смотри-ка опять Антиной в лавку Софронике заходил. Домой она его не зовёт, так он сам сюда таскается, — сказал толстяк, — как собачка.

Его приятель ответил:

— Не пойму, чего он за ней увивается. Она же старуха совсем. Шутка ли, за тридцать уж. Пора внуков нянчить. Был бы он беден, а она, наоборот, богата, я бы ещё понял.

— Да уж, с его-то деньгами клеиться к саге…

Правая рука Диогена сжалась в кулак. На скулах заиграли желваки. Богатенькие мальчики это заметили.

— Смотри, смотри! Недоволен! — хохотнул толстяк.

— Сейчас загавкает! Пошли-ка, Агелай, тут злая собака!

Они удалились.

Диоген вернулся в лавку. Остаток рабочего дня прошёл для него спокойно. Зашли ещё два человека, посмотрели кое-какие свитки, но ничего не купили. После полудня уже никто не пришёл. Диоген остался в одиночестве.

Он продолжил разбирать книги. Большим спросом пользовались любовные истории, описания дальних странствий и приключений. Такими было заполнено несколько шкафов. Диоген зашёл во внутреннее помещение лавки и начал увлеченно рыться в свитках.

Пока перебирал их, заметил, что в шкафах развелась паутина. Верно говорила Софроника, от неё спасу нет.

Один из папирусов выскользнул из футляра. Диоген подобрал его и хотел уже поставить на место, но не удержался и чуть развернул.

И обмер.

То было сочинение о двух влюблённых, которые преодолели множество препятствий на пути к счастливой жизни. Называлось «Габроком и Антия». Написана книга была несколько коряво, но лет шесть или семь назад Луций считал её гениальнейшим творением.

Ну ещё бы. Именно он сию книгу и написал.

Цель тогда преследовал простую — развлечь Юлию. Дорогие подарки он делать не мог, но решил подарить нечто удивительное. Своей цели книга достигла, Юлия поняла, на что так изящно намекает Диоген, сочиняя про преодоление препятствий меж любящими сердцами.

Ему стало стыдно. Сейчас он понимал, что история вышла редкостной ахинеей, и не стоила чернил и папируса, на неё потраченных.

Эта книга вроде бы осталась в библиотеке у Цельса после поспешного бегства из Эфеса. Как она оказалась в лавке Софроники?

Книга была подписана, как «сочинение неизвестного автора из Эфеса».

Луций растерянно рассматривал её и уже хотел сунуть за пазуху, но тут неожиданно обнаружилась сова. Когда она влетела в лавку? Он не заметил.

Клефтис уселась напротив Диогена, склонила голову и заухала. Луций почувствовал себя неуютно, будто его человек застал за непотребством, а не птица.

— Это вообще-то моя книга, — сказал он недовольным тоном, — но раз ты настаиваешь, так уж и быть, поставлю на место.

— Вот, смотрите. Я делаю шаг вперёд-вправо, обвожу его щит и колю подмышку. Что он сделает, Тетраит?

Коротко стриженный каппадокиец, прозвище которого означало «Четырёхкратная честь» и было получено за четыре победы в один день, кончиком деревянного меча лениво почесал свое заросшее щетиной горло и ответил:

— Просто повернёт щит, чтобы прикрыть бок.

— Верно, а вот так вы этому помешаете, — Ферокс прижал своим щитом правую кромку скутума лопоухого тирона к его телу, — ясно?

— Да, наставник.

— Пруденций, поработай с ним. Палемон, чем ты там занят? Покажи им, как опустить щит. Тетраит и вы двое, за мной, — скомандовал доктор.

Палемон, занимавшийся с гопломахами и ретиариями, отвлёкся от своих подопечных, щёлкнул пальцами:

— Книва, ко мне!

К помощнику доктора приблизился молодой германец, обучавшийся, как мирмиллон.

— Целер, работаешь с ним.

Знакомец Палемона по путешествию из Фессалоникеи, вооруженный, как «фракиец» кривым мечом и почти квадратным щитом-пармулой встал перед германцем.

— Сначала медленно.

— Медленный Целер! — хохотнул из-за спин тиронов гопломах Персей, не отвлекаясь от «маятника».

Целер — «быстрый».

— Поговори мне ещё! — раздался грозный голос Палемона, — тебе отдых не давали!

— Книва, щит выше!

Молодой германец повиновался, принял стойку. Тренировочный скутум, весивший аж полталанта, заметно тяжелее легионерских щитов, прикрывал его от колена до подбородка.

«Фракиец» шагнул вперёд и ударил нижней кромкой пармулы в верхнюю часть умбона на щите противника, увлекая его вниз. Книва скутум не удержал, открыл плечи и Целер мигом обозначил укол в шею.

— Такое провернуть может только «фракиец» против мирмиллона, — объяснял Палемон четверым стоявшим перед ним тиронам, — секуторы и мирмиллоны между собой н арене не встречаются.

— Почему? — спросил один из молодых.

— Римлянам не нравится это зрелище, — объяснил Палемон, — очень уж похоже на гражданскую войну.

— У провокаторов тоже такие большие щиты, — заметил другой тирон, попавший в школу пораньше остальных и косивший под знатока.

— У провокаторов нет умбонов, — возразил Палемон и спросил, — как мирмиллон может держать «фракийца» на расстоянии?

Молодые пожали плечами.

— Книва! Руку со щитом вперёд, щит горизонтально! — распорядился помощник доктора.

Германец повиновался.

— Вот так и стой. Это называется наложение щита.

Палемон тоже взял скутум и повторил позу германца, не давая Целеру приблизиться, смещаясь влево-вправо. Как «фракиец» ни танцевал перед ним, подойти для укола не смог. Тогда он попытался пройти низом, намереваясь подрезать выставленную вперёд левую ногу наставника. Но каким бы стремительным не был рывок Целера, Палемон оказался быстрее. Его скутум рухнул вниз, прикрывая ногу, а меч скользнул по шее гладиатора.

— Вот так. Мирмиллон, секутор и провокатор нижней кромкой щита могут ломать колени и голени. И по ступне можно ударить. Ещё раз.

Они вернулись в прежнюю стойку и вновь Палемон удерживал «фракийца» на расстоянии, вытянув вперёд щит.

Тем временем рука молодого германца, которому никто не велел менять позу, заметно затряслась. А вот скутум Палемона оставался неподвижен весьма продолжительное время, будто держал его не человек, а бронзовая статуя.

Книва скорчил рожу и уронил щит.

— Дохляк, — прокомментировал Палемон, — ну, чего уставились? Все делаем это упражнение! Руку на уровень плеч! Щит горизонтально!

Тироны повиновались.

— Вот так, — Палемон прохаживался вдоль строя, — а теперь усложняем. Выпад левой ногой! И вернуться. И выпад. И раз! И два!

Неподалёку Урс работал сразу двумя щитами, будто крыльями махал.

— Сменили руку! И раз! И два!

— Тройка! — командовал подле столбов Ферокс, — в голову! Сбили вниз! Подмышку! И снова! Одним движением! Не замирать! В голову, сбили, и подмышку! Быстрее! Раз, два, три!

— А теперь, — распорядился Палемон, — щит над головой и вокруг двора кругом! Тридцать кругов и сменить руку! Вперёд!

Отправив тиронов в забег, Палемон вернулся к занятию, от которого его оторвал Ферокс. Несколько гопломахов и ретиариев выполняли «маятник» — перехватив копьё возле тупого конца, совершали махи руками влево-вправо так, чтобы наконечник оставался в одном и том же положении. Работали они в парах. Противник у каждого выполнял обратное упражнение — описывал своим копьём подкову вокруг наконечника напарника. Древки не должны были соприкасаться. Каждое соударение Палемон обещал покарать десятью кругами по двору со щитом над головой. И не с маленькой пармулой, как рассчитывали гопломахи.