Он шагнул из беседки и исчез среди кипарисов.

Гней Аррий задумчиво покручивал на пальце перстень с изображением павлина.

Этот день, самый жаркий, когда не только в Италии, но и здесь в Македонии, в городах и селениях возносились мольбы к Нептуну, дабы грозный морской бог сжалился, унял засуху, ниспослал дожди и наполнил реки и источники, Диоген ждал особенно. С тех пор, как Софроника сообщила ему, что произойдёт после утренних жертвоприношений на берегу Ганга, он потерял покой и сон. В предвкушении.

Ганг — небольшая река, огибает Филиппы с востока и севера, впадает в Стримон.

Нынешнее утро Луций встретил в самом отличном настроении. Наверное, сказывалась его эллинская кровь. Так он решил. Римское гражданство, служба в легионе, и латынь, на которой он даже частенько думал — всё это внешнее.

А истинным оказалось то, что Диоген собирался в театр, как на самый большой праздник. Его не покидало ощущение, что он участвует в чём-то особенном, почти священном. Представление в театре, это не просто зрелище, не обычное развлечение. Оно сродни мистерии, особенного сближения с богами.

Стоило ему узнать, что постановку трагедии оплачивает Софроника, как он тут же принялся помогать. Первым делом познакомился с главой местной катервы, Клеодаем. Римляне относились к актёрам так же, как к продажным женщинам, но в Греции и Македонии их весьма почитали, как в старые времена. В Филиппах Клеодай не просто возглавлял труппу, но и представлял интересы «Синода Дионисовых актёров» и даже регулярно ездил в Афины для обсуждения важных дел.

Катерва — труппа актёров и, кстати, команда гладиаторов.

Клеодай с большим воодушевлением принял заказ Софроники. Знали они друг друга давно и при первой встрече с Луцием глава катервы не поскупился на славословия в адрес «этой удивительной женщины, которая прекрасна и образована, как лучшая из гетер, и при этом целомудренна, подобно римской весталке». Луций, однако, сразу понял, что Клеодай весьма не прочь оказаться тем, кто сие целомудрие преодолеет. Но исключительно из любви к искусству.

Глава актёров запросил пару свитков трагедии, предложенной Софроникой для постановки. Диоген сам вызвался переписать песни хора на отдельный лист. Потом Софроника поручила ему проверить смету на оплату изготовления костюмов и новой эоремы.

Эорема — подъёмная машина в древнегреческом театре для опускания и поднимания актёров.

— Я, кажется, забыла её в трагедионе. Вчера заглядывала туда и, вероятно, там и оставила.

— Я сбегаю, — пообещал Луций.

«Трагедионом» Софроника называла часть своей библиотеки, хранилище свитков рядом с комнатой Миррины. Там все полки-скалары были заполнены свитками с комедиями и трагедиями, сатировскими драмами от Гомера и Гесиода до Аннея Сенеки. Было и ещё кое-что, глиняные таблички с непонятными значками.

— Что это? — спросил как-то Луций.

— «Луна, упавшая с неба», — ответила Софроника и с улыбкой добавила, — может, как-нибудь, расскажу.

Вынырнув из «трагедиона» со свитком сметы, Луций нечаянно так хлопнул дверью, что отворилась соседняя. Он подошёл закрыть её и замер.

В комнате одевалась Миррина. Вернее, она только начала одеваться.

Диоген отвернулся и покраснел. От того, что он успел увидеть, сердце забилось часто-часто. Девушка обернулась, ойкнула. Луций закрыл дверь и поспешно убежал. Весь день потом чувствовал, что у него пылают уши, будто первый раз в жизни девичьи прелести увидел.

Дела по подготовке шли весьма неплохо. Актёры включились в работу с воодушевлением и разучивали роли. Клеодай несколько раз приходил к Диогену в лавку навеселе с красным носом, хвалил Софронику и намекал, что на Вулканалии стоит повторить.

— Ещё эту не сыграли, — отвечал Диоген.

— Сё будт ф лучшм фиде! — обещал глава актёров заплетающимся языком.

Диоген только головой качал. Он вдруг осознал, сколько это стоит. А каковы доходы Софроники? Он прежде о том не задумывался. Внезапно оказалось — то, что он для неё заработал в лавке — капля в море, по сравнению с расходами.

Луций серьёзно призадумался, а не добывает ли она серебро колдовством. Доселе все эти сплетни он с негодованием отвергал, но теперь игнорировать их стало сложно.

Когда Софроника выходила в город, он пару раз заметил, как на неё смотрят обыватели. Искоса. Женщины шептались, мужчины провожали подозрительными взглядами.

При этом эдил Фронтон, который руководил всеобщей подготовкой к празднику, предложение вдовы принял с воодушевлением, очень благодарил. Ещё бы, она брала расходы на себя, а скажут потом что? «Эдил устроил».

В последний момент Софронику посетила идея, что неплохо бы приобщиться к столичной моде и начать раздавать зрителям угощение, как на Играх в Риме. Потому Диогену пришлось договариваться с торговцами, искать самые спелые яблоки.

Участие Фронтона свелось к тому, что он прислал из дома пятерых рабынь, которые должны были стоять с корзинами на входе в театр и раздавать яблоки зрителям.

У Диогена даже мысли не закралось, чтобы попросить Софронику об отдельной оплате за помощь. Теперь он чувствовал, что стал настоящим жителем этого города, если уж приобщился к театру.

Да ещё какую трагедию надумала ставить Софроника. Это «Паламед» Еврипида! Вот так, не какая-то там непристойная комедия! Не сатировский фарс, а Еврипид!

Диоген явился в театр рано, начали собираться только первые зрители, но Софронику не смог опередить. Она прохаживалась рядом с орхестрой. Увидела Диогена, подошла.

— Я так рад, что ты мне позволила в этом поучаствовать, — с улыбкой сказал Луций.

— Что ты, это мне повезло с помощником, — улыбнулась она в ответ.

На представление она нарядилась богато, и как настоящая эллинка. Шафрановый хитон, золотые украшения с бирюзой сверкали так, что были бы заметны с самых дальних рядов. Да и настроение у Софроники тоже было праздничным.

Она подмигнула Луцию и сказала:

— Мне досталось место внизу, в проэдрии. А ты садись вот сюда, поближе. Заодно послушаешь, что люди будут говорить о нашей трагедии!

Софроника уселась не на каменной скамье, что дугой огибали орхестру и лесенкой росли вверх, а в кресле, чуть ниже первого ряда. Кресло было роскошным, чуть поодаль стояло такое же, предназначенное для эдила. Диоген сел в нижний ряд, и стал внимательно присматриваться к публике.

Народ потихоньку собирался. Люди заходили, занимали места. Видные граждане рассаживались на нижних рядах театра, простолюдины на верхних. Диогену не пришлось прислушиваться, голоса неслись со всех сторон.

— Яблоки раздают! Ещё бы и вина наливали!

— Кто же это потратился? Фронтон?

— Он самый! Решил постараться, раз в магистратуру выбрали!

— Небось, думает, что за год на должности затраты оправдает!

— Да ну, он не таков, он за граждан, за город.

— Слыхали, в Риме лев из клетки выскочил и смотрителя загрыз!

— Да не одного, а дюжину человек!

— Сразу дюжину? Быть такого не может!

— Половину сразу загрыз, а половина потом от ран померла! Он бы ещё больше народу загубил, только наш Гектор, которого для Игр в Риме выкупили, ему одним махом голову срубил!

— Врёшь ты всё!

— Да когда я врал?

— Да только вчера, когда рассказывал, что к северу от Керкинея появился Кербер и людям головы откусывает!

— Да не Кербер, а ликантроп!

— Ликантроп? — переспросил заинтересовавшийся Диоген.

— Ага! Человек-волк! Он уже двадцать человек сожрал!

— Врёшь!

— А вот и нет! Это мне Архилох рассказывал, а он врать не будет!

— Ну, если Архилох говорил, значит, правда!