Излечение Миррины душевного спокойствия никому (кроме, разве что, пекаря) не принесло. Потому что тёмные никуда не делись. И, самое главное, опять исчез Диоген. Никто не заметил, когда он ушёл. В доме Софроники его не оказалось. И у Калвентия тоже. И вообще непонятно, где искать. Потому Палемон и нервничал.

А Помпонию на его переживания и метания плевать. Договаривались — исполняй всё в точности.

На Вулканалии ланиста выставил Целера, Персея, Пруденция и Ретемера. Книва и Карбон тоже торчали здесь, возле театра. На подхвате. Кроме того, молодые должны всегда наблюдать за боями. Учиться.

Поток горожан постепенно сходил на нет. Стража первоначально сдерживала и сортировала толпу, дабы самые хорошие места заняли лучшие люди, но теперь уже пускали всех и среди входивших было немало женщин, для которых места остались лишь на самых верхних скамьях кавеи, а также мальчишек. Палемон довольно рассеянно скользил глазами по лицам, как вдруг встрепенулся. Увидел Дарсу. Мальчик тоже его заметил и попытался улизнуть, но был мгновенно пойман.

— Ты как сюда прошмыгнул? Я же запретил тебе приходить!

Дарса опустил глаза. Конечно же, раскаивается не за нарушенный запрет, а потому что попался. Палемон поднял взгляд и увидел спешащего Афанасия.

— Сбежал он от меня, — виновато развёл руками пекарь.

Он развернул к себе мальчика и принялся ему сердито выговаривать:

— Дарса, как ты мог? Разве ты забыл, что я говорил тебе об этих богомерзких зрелищах?

— Не забыл… — буркнул мальчик, — просто, дядя Афанасий, я… Просто меня как будто тянуло что-то сюда. Я даже не хотел, а оно тащит.

— Недостойное любопытство это называется, — заявил пекарь, — смотреть на мерзостные языческие игрища с убийствами душе противно, даже если казнят тут преступников. Грех сие больший, нежели чревоугодие. Зрелища сии есть противны Господу. Пойдём домой.

— Нет! — энергично замотал головой Дарса, — я не хочу!

— Хочешь смотреть на эту мерзость⁈ — поразился Афанасий, — разве не рассказывал я тебе, сколько братьев и сестёр наших во Христе погубили язычники, затравив насмерть зверьми?

— Нет, я не смотреть… Я не буду смотреть! Просто… Мне нужно быть здесь! Я чувствую… Что-то. Я не знаю, как сказать…

— Чувствуешь? — Палемон нахмурился и посмотрел на Афанасия.

— Что? — удивился тот.

Палемон задумчиво мотнул головой. Помолчал.

Стражники закрыли проходы в театр. Теперь по пародам могли пройти только участники представления.

— Пошли скорее, — Афанасий потащил мальчика к выходу.

— Стой! — сказал вдруг Палемон, — идите-ка вон туда и там сидите.

Он указал на одну из дверей скены.

— Ты хочешь, чтобы я тоже смотрел на это богопротивное попрание заповедей Господних? — удивился Афанасий.

— Да не смотри, не заставляю. Просто побудь с Дарсой, за ним присмотри.

— А ему тут зачем быть?

— Я не уверен, — мотнул головой Палемон, — но тоже чувствую что-то… такое. Важное. Должно случиться.

— И это «что-то» связано…

— Да, парня ведь не зря нечто сюда тащит, что он и сам объяснить не может. Уж точно не праздное любопытство.

— Ну… хорошо, — медленно и неуверенно ответил Афанасий.

— Идите.

Они прошли в указанную Палемоном дверь. Сам доктор ещё раз осмотрелся, но так и не увидел ничего необычного. Публика рассаживалась по местам, галдела, предвкушая зрелище.

Филадельф, коему по жребию выпало произнести речь, вышел в центр орхестры. Он волновался, ибо не мог не признать — коллега Инсумений поистине блеснул бы красноречием, а его, Публия Гостилия, уберегли бы боги от внезапного заикания в сей торжественный момент. А ведь он так хотел его. Но всякий раз, когда выпадала возможность проявить себя перед всем городом, язык сковывало предательское оцепенение.

Взревели буцины, взывая к тишине. Эдил поднял руку и заговорил:

— Граждане! Ныне, в день Вулкана, щедростью дуумвира Гая Вибия Флора, благоволением и милостью проконсула Марка Аррунция Клавдиана приготовили мы для вас небывалое зрелище! Раскройте глаза ваши и не говорите, что не видели! Секст Юлий Креонт представляет вам эпическое действо, поставленное на стихи достопочтенного Публия Овидия Назона!

Публика затаила дыхание. Эдил выдержал паузу и вопросил у дуумвира:

— Можем ли мы начать?

Флор покосился на Клавдиана. Тот с улыбкой едва заметно кивнул. Дуумвир взмахнул рукой.

— Начинайте! — возвестил Филадельф и быстрым шагом удалился с орхестры на своё место.

Засвистели флейты. Зазвенели кимвалы. Застучали тимпаны. На проскении появился актёр Хрисогон Митиленский с кифарой, ударил плектром по струнам и под их ритмичный звон запел мощным низким голосом:

Был там дол, что сосной и острым порос кипарисом,

Звался Гаргафией он, — подпоясанной роща Дианы;

В самой его глубине скрывалась лесная пещера, —

Не достиженье искусств, но в ней подражала искусству

Дивно природа сама. Из турфов лёгких и пемзы,

Там находимой, она возвела этот свод первозданный,

Справа рокочет ручей, неглубокий, с прозрачной водою,

Свежей травой окаймлён по просторным краям водоёма.

Там-то богиня лесов, утомясь от охоты, обычно

Девичье тело своё обливала текучею влагой.

На орхестру из правого парода вышла, грациозно ступая, высокая женщина, закутанная в необычное одеяние из множества шафрановых лент. На голове её сверкала золотая диадема, а в руке женщина держала лук со снятой тетивой. Вокруг женщины завертелся хоровод из двух десятков обнажённых девушек с распущенными волосами.

Женщина закружилась в танце, скрытая гибкими загорелыми телами и над ними начали взлетать разбрасываемые во все стороны ленты.

Толпа возбуждённо заревела, осознав, что происходит.

Только в пещеру пришла, одной отдала она нимфе —

Оруженосице — дрот и колчан с ненатянутым луком.

Руки другая из них подставила снятой одежде,

Две разували её; а, всех искусней, Крокала,

Дочь Исмена-реки, ей волосы, павшие вольно,

Вновь собирала узлом, — хоть сама волоса распустила.

Черпают воду меж тем Нефела, Гиала, Ранида,

Псека, Фиала и льют в большие и ёмкие урны.

У некоторых девушек в руках были небольшие кувшины, и они начали кропить водой свою предводительницу. Та же, под одобрительный и восторженный рёв толпы, кружась и взлетая над плитами орхестры, будто весила легче пёрышка, полностью избавилась он шафрановых лент и осталась почти обнажённой. Только от золотого пояска ниспадали спереди и сзади полосы тончайшего пурпурного египетского льна. Да и он ничего не скрывал, когда женщина кружилась. Её кожа, умащенная маслом, сверкала подобно золоту.

— Диана! Диана! — раздались крики, — Артемида!

Кое-кому не понравилось.

— Срамота! Надень строфий, дура!

Строфий — женская грудная повязка. Римская мораль не одобряла публичную наготу. При Домициане женщины-гладиаторы надевали строфий.

Ревнителей строгой старины, однако, нашлось немного даже среди римлян. Толпа ревела.

Хоровод девушек расширился и на обозрение всему театру предстала богиня. Её роль играла Алектора.

— Хорошо! — цокнул языком Клавдиан.

— Но это не главное блюдо! — сообщил ему Флор.

— А-ле-кто-ра! — скандировала толпа.

— Жги!

— Прикройся, шлюха! — пытался перекричать бурю мужского восторга хор женских голосов с верхних рядов.

— Смело, Публий, — обратился к Филадельфу один из декурионов, — я на мгновение подумал, что сейчас тебя разорвут. Не припоминаю такого изысканного разврата в театре.

— Смотри, всем нравится, — улыбался эдил.