Но Миррина истолковала его взгляд по-своему.

— Цену мою прикидываешь? Не надо. Когда мы недавно вернулись из Фессалоникеи, госпожа обещала мне вольную! Уже и написала. Только сказала, что для меня нужны какие-то особые условия, вроде, это сразу не делается. Надо, чтобы магистраты одобрили. Ещё сказала, что очень мной довольна, что у неё никогда не было таких старательных слуг! Ведь когда убирают в библиотеке, раскроют книгу, и читают. Потом следующую! И так вместо уборки целый день книжки читают!

Диоген засмеялся, уж больно наивной и непосредственной казалась ему Миррина.

— А ты, значит, не читаешь? — усмехнулся он.

— Хозяйка выучила меня грамоте, но я в её книгах ничего не понимаю, — бесхитростно ответила Миррина, — а вот она сама целыми днями читает, потом пишет. Только этим и занимается.

— А магистраты прошение не рассматривали ещё?

— Вроде нет. Наверное, занятые очень.

— Можно иначе поступить, — сказал Луций, — прямо как ты упомянула. Софроника может продать тебя гражданину и тот освободит тебя по римскому праву. В этом случае будешь латинянкой.

— А это как?

— Ну… прав будет больше, чем у метеки, если тем путём идти.

— Да? А какие?

— Можешь в брак с гражданином вступить и детей гражданами признают, — прищурился Луций, — а если метека, то не признают.

— Заманчиво! — улыбнулась Миррина.

— Ещё налоги с тебя иначе считать будут и в суд римский сможешь обращаться без мужчины-посредника.

— А как же я ей скажу? А вдруг там уже всё сделано и вольная готова?

— Я сам всё скажу и разузнаю.

Миррина захлопала в ладоши, перегнулась через стол, и они поцеловались.

А когда оторвались друг от друга, Луция посетила мысль, которую он тут же записал в гаденькие. Сегодня Софроника ушла из дома на всю ночь. Выходит, что она интересуется не только книжками. Ревность больно кольнула Диогена в самое сердце. Софроника ему отказала, а теперь проводит ночь неизвестно с кем.

Он поднял взгляд на по уши влюблённую девушку и ему стало очень стыдно, что он вообще о таком думает. Сердце билось чаще и кровь быстрее бежала в середину тела.

Диоген снова налил вина себе и Миррине. Щёки у девушки покраснели, глаза блестели. Вино разогревало кровь, и Миррину потянуло на откровенность.

— А латинянка может совсем от госпожи уйти?

— Может. Но всё равно должна бывшую госпожу уважать. И подарки дарить. И на праздники приходить. А ещё может землю купить. А метека не может без мужчины.

— Я бы ушла от Софроники, после вольной. Только куда я пойду? Родни никакой у меня нет. Никому я не нужна. Да и где я такое хорошее место найду? Хозяйка добрая, она слуг не обижает. Она сама мне подарки дарит! А ещё она много ездит, и меня с собой берёт. Мы были в Фессалоникее четыре раза, в Амфиполь ездили, в Византий. И в Херонею один раз. В такую даль…

— У самого Плутарха были? — восхитился Диоген.

— Да, — кивнула Миррина, видимо, она слабо представляла, у какой знаменитости была в гостях, — так там за Софроникой ухаживал настоящий сенатор! Но очень старый!

Миррина начала загибать пальцы, подсчитывая поклонников хозяйки.

— Куда бы мы не приехали, у госпожи находится воздыхатель! Только она всем отказывает! Не знаю, почему! Ей никто не подходит! Никто не нравится! Она отвергла шестерых землевладельцев, пятерых богатых купцов, а сколько было философов и поэтов, я даже не считала! Даже одного сенатора! Хотя он совсем старик был!

И ещё одного отставного легионера, ныне управляющего лавкой и библиотекой, подумал Диоген. А вслух сказал:

— Так что же, Софроника до сих пор по покойному мужу тоскует?

— Да! Ты представляешь! У неё в таблинии стоит бюст покойного мужа. Так она очень часто подходит к нему, смотрит так грустно и говорит — ах, если бы ты был жив сейчас, как много я могла бы тебе рассказать!

— Миррина, это поэт Еврипид, — усмехнулся Диоген, — он жил пятьсот лет назад.

— Да ты что? — изумилась Миррина, — всё я, дурёха, напутала!

Она рассмеялась, а Диоген чуть не подавился курицей.

«Софроника меня купила, и дом, и других слуг. То есть, не она, а её покойный муж».

То есть как это? Миррину купил муж Софроники пять лет назад. Девица, вроде, в добром здравии, и на память ранее не жаловалась, даже научилась читать и писать. Однако она не отличает этого самого мужа от бюста Еврипида.

Ничего себе загадочки тут у них!

А Софроника, значит, часто в мыслях беседует с поэтом Еврипидом. И жалеет, что тот умер. Пятьсот лет назад.

Вслух он спросил:

— Миррина, ты действительно не заглядывала в хозяйские книги?

— Нет, пару раз заглядывала, — Миррина подвинулась к нему поближе и начала рассказывать с загадочным видом, — я только раз заглянула в одну книгу, а она оказывается, о колдовстве! Только я ничего там не поняла, да и страшно такое читать! Правда, ничего не понятно! Там было написано, что можно превратить мужчину в сову, или даже в осла!

— Ну, чтобы превратить мужчину в осла, частенько не надо никакой магии, — хмыкнул Диоген.

— А чтобы превратиться обратно в человека, надо пожевать розовых лепестков!

Диоген, забавляясь, сорвал розочку из её венка, сунул в рот и начал жевать. Миррина рассмеялась. И продолжала рассказывать:

— Ну, ещё разок я заглянула, и другой свиток мне больше понравился! Там было про царицу Клеопатру! Она была потрясающей красавицей, и при помощи магии влюбляла в себя мужчин! Они готовы были лишиться жизни за ночь любви с ней. А потом в неё влюбился великий воин Марк Антоний!

— Это легенда, Клеопатра никогда не была такой красавицей, как рассказывают, — снисходительно ответил Диоген.

Время шло, а они его теряли, тратили на пустые разговоры. Потому Диоген решил уже перейти к делу, ради которого и был затеян ужин.

— А ты разве не замечаешь сходства между тем свитком и нами? Я знаменитый воин, а ты красавица! Только тебе не нужны приворотные средства и магия, ты мне нравишься и без них! Почему бы не начать нашу историю? Иди ко мне.

Миррина встала из-за стола, обошла его. Диоген привлёк её к себе, правая рука его проникла под тонкую ткань хитона, скользнула выше. Миррина закатила глаза, из груди её донёсся еле слышный стон.

Другой рукой Луций обнимал её за талию. Вдруг испугался.

— Я не царапаю тебя деревяшкой? Надо снять.

Миррина, не открывая глаз, помотала головой, прижала его голову к своему животу. Она дышала часто-часто и вздрагивала, будто её ежесекундно била молния.

— Не останавливайся…

Дарса распахнутыми от изумления глазами смотрел на своего дядьку. Тзир, ещё совсем недавно говоривший вполне осмысленно, вдруг ни с того, ни с сего превратился в какого-то одержимого.

Он рвался в путах, бился, нечленораздельно мычал, а потом его голова и вовсе безвольно запрокинулась назад, глаза закатились.

— Что это с ним? — испуганно прошептал Афанасий.

— Не знаю, — пробормотал Дарса.

Палемон по-прежнему сидел, спрятав лицо в ладонях.

Дарса толкнул его в бок. Тот не пошевелился. Мальчик толкнул снова, стал трясти за плечо, попробовал оторвать одну руку от лица. С тем же результатом он мог двигать гору.

Тогда он принялся тормошить Тзира, но и тот никак не приходил в себя. Обмяк. Мычание сменилось монотонным протяжным стоном.

И вдруг всё закончилось. Палемон поднял голову. Взгляд у него был какой-то безумный. Почти такой же, как у Тзира, который тоже пошевелился. Голова мотнулась, упала на грудь, потом качнулась обратно, снова запрокинулась. Раздался храп. Дарса вздрогнул. Храпел Тзир. Он спал.

Мальчик посмотрел на Палемона, а тот глядел на сову. Та сидела наверху распахнутой двери, крутила головой, потом захлопала крыльями, и улетела. Только её и видели.

Палемон посмотрел на Дарсу. Их взгляды встретились, и мальчик увидел, что его друг прикусил себе губу. До крови.

…Миррина застонала особенно сильно и такой силой вцепилась в волосы Луция, что едва не оторвала ему голову. Шумно выдохнула и открыла глаза.