Правда, Юлию он обнимал двумя руками, а теперь у него только одна. Впрочем, есть надежда, что эту проблему хотя бы частично удастся решить.

Наконец, подошёл день, когда ему сообщили, что заказ готов и он пришёл в мастерскую Демострата на примерку.

Кованную железную кисть мастер насадил на гладко оструганную деревяшку. Обшил и железо, и дерево кожей, соорудил ложе для культи с ремнями.

Первые ощущения было неплохи. Жёсткая вываренная кожа с мягкой подкладкой охватила обрубок предплечья плотно. Ничто нигде не болталось. На счастье Луция ему осталось достаточно собственной плоти до локтя, чтобы вся эта конструкция вообще могла держаться. Повезло, да. В том плане, что ушлый варвар мог отхватить руку гораздо выше, у плеча.

Саму «кисть» кузнец не закаливал, отпустил ровно настолько, чтобы усилием здоровой руки можно было немного сгибать железные «пальцы». И вкладывать в сформированную щепоть разные предметы.

— Прекрасно, — проговорил Луций.

— Демострат и сыновья, — усмехнулся довольный мастер, — это тебе не… как вы там говорите? Non penis canis est.

Скрипнула входная дверь. Луций отвлёкся на неё. На пороге мастерской возник здоровенный детина, с ручищами в обхвате как ноги Диогена, а бывший легионер вовсе не был дохляком. Нечёсанные волосы и борода вошедшего топорщились в разные стороны. Одет он был в эксомиду не первой свежести. На плече здоровяк держал большой свёрток кож.

Эксомида — грубая одежда крестьян и рабов, похожа на хитон, но оставляла открытым правое плечо.

Луция поразило его лицо. Верзила скалился то ли злобно, то ли добродушно, не понять. В чёрных волосах серебрились несколько седых прядей, а взгляд какой-то… детский. Иначе и не сказать.

Демострат тоже повернулся к нему.

— Палемон, дружочек! Что ты мне принёс?

Тон мастера немало удивил Луция. Так обращаются к маленьким детям. А тут дядька, на вид лет сорока.

— Ко-о-ж-и-ы-ы, — протянул верзила.

— От Эргокла? Положи их туда.

Здоровяк свалил свёрток кож, как видно, увесистый, в указанный угол.

— Вот спасибо тебе, умница!

Демострат снова повернулся к Диогену, но Луций боковым зрением заметил, что верзила не уходит.

— А де-е-нежку-у-у?

Демострат снова расплылся в улыбке, подошёл к Палемону, вложил в его протянутую ладонь несколько монет. Луций не разглядел, каких.

Всё это время Палемон не прекращал улыбаться. Получив деньги, кивнул, и вышел из мастерской.

— Кто это? — спросил Луций.

— Палемон-то? Да дурачок наш местный. Боги его, беднягу, умом обделили. Видал, какой он?

— Зато силища, как у титана! — вставил подмастерье.

— Это да, — кивнул Демострат, — там убыло, здесь прибыло. Да ты не смотри, почтенный Диоген, что он такой страшный. Парень мухи не обидит. Живёт в порту, у кораблей. Подрабатывает то грузчиком, то агору метёт. Тяжести перетаскать — первее нет помощника. У нас его не обижают, платят. Ему много и не надо. Миску каши в термополии закинул и прёт, что твой бык.

— Парень? На вид он не очень-то молод.

— Так ведь разум, как у ребёнка пятилетнего.

— Он чей-то раб?

— Да не. Вроде свободный. По крайней мере, как он в городе появился, давненько уже, никто его не опознал. Никакой хозяин не объявлялся. А парень до чёрной работы безотказный. Иной раз рабов пятерых надо гонять, да с палкой над ними стоять, а он один всё сделает. За пару ассов. Ну и безобидный, беззлобный.

— Ага, безобидный, — снова встрял подмастерье, — а по осени, когда он весь в крови в город заявился?

Демострат пожал плечами.

— Так ведь никаких трупов не нашлось. Люди не пропадали. Может на него за городом звери напали.

— В Анфеме пара женщин пропала, — возразил подмастерье, — трупы так и не нашли.

— Так это до того было, как он в крови пришёл. Тёмное дело.

— А его допросили? — поинтересовался Диоген.

— Пытались, но дело это гиблое. Сам видишь, как он говорит. Лыбится всё время, и за тобой же и повторяет чаще всего.

Диоген покосился в сторону двери.

— Ну ладно, — хлопнул ладонью по столу мастер, — доволен ли ты работой, почтеннейший?

— Вполне, — ответил Луций.

Он повесил на палец своей новой «руки» за петельку небольшой мешочек и извлёк из него несколько монет, серебряных денариев. Работа вышла недешёвой, но Диоген и впрямь остался доволен. По крайней мере, таковым вышло первое впечатление.

Расплатившись, он покинул мастерскую кожевенника.

Постоял некоторое время на улице, обдумывая идею поехать в Филиппы. Вспомнил, что не обедал и даже не завтракал, а на голодный желудок думалось плохо.

Луций миновал два квартала в сторону агоры и зашёл в терпомолий. Как и во многих подобных заведениях тут было тесновато. Обычно их хозяева не устраивали сидячих мест, чтобы принять разом побольше народу. Расставляли высокие узкие столы. Здесь не собирались компании выпить и сыграть в кости, скоротать время за беседой. Народ забегал быстро слопать миску бобовой каши и опрокинуть в рот чашу вина, смешанного с горячей водой. Однако в этом термополии имелся и стол со скамьями.

На него первым делом Диоген и посмотрел. Тот не пустовал и сидел за ним новый знакомец — скорбный умом верзила Палемон.

Луций подошёл к стойке, в столешнице которой, в круглых отверстиях разогревались большие горшки-долии. В одном молодая рабыня помешивала кашу. Нос подсказал Диогену, что она чечевичная.

— Подай-ка мне вот этого, милая, — обратился бывший легионер к девице, выложив на прилавок асс.

Она протянула ему миску. Луций подмигнул ей и устроился так, чтобы поглядывать на Палемона. Кроме них в термополии обедали ещё два человека, но они Луция не заинтересовали. Обычные работяги, скорее всего вольноотпущенники.

Палемон ел со странным выражением лица. Смотрел в миску и зачерпывал кашу куском хлеба. Облизывал его, не откусывая. И не вертел головой по сторонам, как Луций.

Скрипнула дверь и в термополий зашли ещё два человека. Один из них, коротко стриженный, широкоплечий малый, по виду из восточных варваров, скользнул цепким взглядом по всем присутствующим, похлопывая себя по бедру толстой палкой. Он был весьма мускулист и тем похож на Палемона. Хотя нет. Диоген решил, что дурачок будет посуше, а у вошедшего мышцы, хотя и внушительные, но более оплывшие.

Луций сразу же заподозрил в нём гордеария, «ячменника». А взгляд, как у хищного зверя только подтвердил его подозрения. И сало для гладиатора скорее достоинство, чем недостаток. Железу сложнее добраться до потрохов.

Гордеарии — «питающиеся ячменём», прозвище гладиаторов.

Вторым вошедшим оказался лысый толстяк, просто необъятной толщины. Он сразу же направился к Палемону и подсел к нему за стол.

— Вот ты где, парень. Я уж тебя обыскался.

Палемон продолжал сосредоточенно облизывать хлеб, не обратив на толстяка никакого внимания.

— Ну как, Палемон, надумал?

Тот пропустил эти слова мимо ушей, а со стороны прилавка с долиями раздался смешок. Луций и «ячменник» одновременно посмотрели туда. Рабыни там уже не было, зато нарисовался хозяин заведения.

— Чего веселишься? — недружелюбно спросил «ячменник».

Говор его звучал просто чудовищно и подтвердил предположение Луция, что его обладатель — уроженец Сирии.

— Что вам Палемон надумать должен? — улыбался хозяин.

— Предложение господина, — процедил сириец.

Хозяин снова прыснул.

— Иди ко мне, сынок, — сказал толстяк Палемону, — кормить хорошо буду. Как сыр в масле станешь кататься.

Бородатый «сынок» с седыми прядями, наконец, удостоил его взглядом и медленно проговорил, растягивая слова:

— Ка-а-ак сы-ы-ыр?

— Точно, — кивнул толстяк, — и девочку будешь получать. Хочешь девочку?