Палемон смотрел на него, не мигая.

— Ну что? По рукам?

Палемон не шелохнулся.

— Мы теряем время, господин, — сказал «ячменник», — видишь же, он туп, как полено. И совсем не боец. Подумаешь, здоров, как бык. Толку от этого не будет. Бесполезный кусок мяса.

Толстяк покосился на него, поджав губы. Потом посмотрел на Палемона. Выражение лица у того не изменилось. Всё та же улыбка. И полное отсутствие мысли в глазах.

— Оставь парня в покое, Помпоний, — сказал хозяин, — твой человек дело говорит.

Толстяк вздохнул, пробарабанил пальцами по столешнице и встал.

— Ладно, Урс, пошли отсюда. Похоже, этот вол и верно ни на что не годен.

Они удалились.

Палемон повернулся к своей каше. Доев, встал из-за стола и направился к выходу.

Диоген, торопливо дожевав ещё пару ложек, поспешил за ним. Почему-то ему вдруг стал любопытен этот человек.

Палемон заглянул в неприметную дверь у входа в большой рыночный перистиль и вышел наружу, вооруженный метлой и деревянной лопатой. А ещё тачкой. Её он и покатил на площадь, раздвигая встречный людской поток. Пройдя несколько шагов, остановился. Лопатой подобрал с мостовой воловью лепёшку и закинул в тачку. После чего двинулся дальше.

Диоген, увидев такое, поморщился, почесал отросшую бородку. Интерес его к мусорщику-золотарю, занятому наибанальнейшим сбором дерьма, мгновенно улетучился и бывший легионер, вздохнув, отправился в мансион, обдумывать предстоящее путешествие в Филиппы.

Вся агора была заполнена деревянными прилавками и плетёнными из лозы или полотняными навесами. Где-то в дальнем конце блеяли овцы и повизгивали свиньи. Их пугал запах крови у мясных рядов. Его пытался перебить аромат свежеиспечённого хлеба. Возле бассейна в центре торговали рыбой, ближе к выходу зеленью. За портиками по периметру перистиля прятались входы в несколько таберн. Поблизости от них кучковались пьяницы.

Ругались возчики, чьи телеги не смогли разъехаться на въезде. Надрывали горло зазывалы. Вдоль торговых рядом прогуливались почтенные матроны в сопровождении рабынь. Сновали носильщики.

Солнце перевалило за полдень, и агора мало-помалу начала пустеть, ибо большинство жителей городка и приезжие стремились завершить торговые дела до наступления полуденного зноя.

Однако суеты тут пока что хватало. Народ торговался, спорил, кричал, кто-то веселился. С языка на язык перетекали новости и сплетни. Греческий и латынь, всё вперемешку.

— А вы слыхали, Гектор в Риме сразился в шести боях и во всех победил!

— Да уж, удачно Помпоний его продал.

— Что же он теперь ходит с кислой рожей? Думает, что продешевил?

— … Вот я и говорю, он совсем обнаглел! Тридцать пять денариев! Он возомнил себя ритором?

— Кто? Помпоний? — встрял в разговор двух явно состоятельных мужей какой-то зевака.

— О чём ты, уважаемый? Мы обсуждаем Аргея, учителя грамматики.

— А, простите, почтенные, не расслышал.

— Бывает, — пожал плечами хорошо одетый мужчина и снова повернулся к своему собеседнику, — он за двоих детей берёт такие деньги, надеюсь?

— Какое там! За одного! Поистине, воспитать достойного сына всё дороже и дороже…

— Боги, неслыханная жадность! Но, может, он учит ещё и арифметике?

— Вовсе нет! Только чтение и письмо. И хочет получать, как ритор.

— Э нет, дорогой Кимон, ритор слупил бы с тебя сотню.

— Кошмар. А отрок потом начнёт читать всякие непристойности. Уж лучше уделить внимание счёту, куда полезнее в делах.

— … И тогда царь Децебал бросил в лицо своим палачам…

— … Сезам отборный! Подходи, покупай!

— Сколько хочешь за модий?

— За сто денариев отдам.

— Сколько⁈ Богов побойся, несчастный! Агорей тебя накажет за обман! Тут же красная цена — семьдесят!

Агорей — «рыночный», эпитет Гермеса. Сезам — кунжут. Модий — мера объёма, 8,754 литра.

— Ай, зачем говоришь такую глупость, чтоб ты был здоров, уважаемый! Настоящий индийский сезам ты нигде не найдёшь дешевле!

— … А вы слыхали, люди, Август издал указ собрать всю монету прошлых цезарей, а взамен выдавать новую. Говорят, в Италии уже так и сделали.

— Это ещё зачем?

— Чтобы переплавить и новую отчеканить. Дескать, старая пообтёрлась.

— Я слышал — что по весу новые денарии меньше!

— Какая чушь! Кто говорит такое?

— Архилох. Он врать не станет, я знаю его давно.

— Ужас! Это же грабёж среди бела дня!

— Corruptio destruet statum.

— Vero!

— Истинно так!

— А ведь Домициан, наоборот, утяжелял монету. И этого принцепса принято проклинать.

— Осторожнее, люди, тут кругом уши! Неровен час, обвинят в оскорблении Августа.

— … Уважаемые, а вы заметили, что сезам и перец снова подорожали?

— Omne malum ex Iudaeis!

— Верно-верно! А ещё от христиан!

— Nonne eaedem sunt?

— Да нет же, воду мутят проклятые арабы в Набатее.

— Разве Пальма их не усмирил в прошлом году? «Мулы» из Железного не справляются?

«Железный» — VI легион. Пальма — Авл Корнелий Пальма, наместник в Сирии, с предыдущего, 106-го года подавляет антиримское восстание в Набатее (аннексированной Римом, как Арабия Петрейская).

— Я слышал, наместником назначен Клавдий Север. Не значит ли это, что и Третий Киренаикский подтянется?

— Ну, значит, скоро всё закончится.

— Ах, это всё равно, что гоняться с мечом за комарами.

— Ха, за комарами! По пустыне, да.

— Забавно будет, если порты в Эритрее снова станут безопасными, а цены не упадут.

— С чего бы им упасть, пока торговля в руках у иудеев?

— Вот я и говорю, всё зло от них. Напасть, хуже комаров.

— Истина. Иногда мне кажется, что это не мы их покорили, а они нас.

— Вот именно. И христиане эти. Развелось сектантов…

— Уместно ли эллину говорить «мы» в отношении римлян?

— Puto suus ' melius est ut quietam graecorum.

— … Чтоб ты провалился… — с безопасного расстояния еле слышно прошипел грек, коему посоветовали заткнуться.

Палемон подбирал воловье, овечье и конское дерьмо, складывал его в тачку, мёл мостовую, и время от времени оглядывался по сторонам. Если бы Диоген сейчас продолжал следить за ним, то, верно, немало удивился бы. Лицо здоровяка менялось на глазах. Куда-то делась блаженная улыбка. Взгляд стал сосредоточенным, тяжёлым. Сейчас он напоминал медведя, который унюхал нечто тревожащее, но в то же время интересное, необычное. Палемон хмурился, временами замирал. Он словно пытался расслышать сквозь рыночный шум и гам… нечто.

— Палемон!

Голос был женским. Мусорщик в очередной раз на мгновение замер, и медленно повернулся.

Его окликнула женщина лет тридцати на вид, или даже старше. Одета она была не в римскую столу, а в греческий ионийский пеплос с отворотом-диплодионом, наброшенным на голову и скрывавшим чёрные волосы, собранные в узел-коримб ближе к шее. На бёдра женщина повязала шафрановый треугольный платок-диплакс. В руках держала небольшую корзинку.

— Радуйся, Палемон, — повторила женщина, — вот и свиделись.

— Радуйся, синеглазка, — проговорил здоровяк.

От его недавнего мычания не осталось и следа, а взгляд стал совершенно осмысленным.

Женщина усмехнулась. Глаза её и правда прямо лучились небесной синевой.

— Здесь меня знают, как Софронику.

Палемон не ответил. Они, не отрываясь, смотрели друг на друга, будто изучали. И при этом явно не видели никого и ничего вокруг. Агора же, в свою очередь, словно не замечала их. Никто не возмущался, дескать, «встали тут на дороге», не ворчал. Снующие по своим делам люди просто обтекали их, не обращая внимания.

Из-за плеча женщины выглянула молоденькая девица, весьма легкомысленного вида, «вооружённая» корзинкой побольше, чем у Софроники. Палемон перевёл на неё взгляд, а потом снова посмотрел на Софронику, явно вопросительно.

— Это Миррина, — ответила та на невысказанный вопрос, — моя служанка.

— Она… — проговорил Палемон.

— Просто служанка, — поспешила ответить женщина.