Мансион — «хорошая» гостиница. Существовали ещё стабулярии — своеобразные «хостелы» для бедноты, без даже минимальных удобств.
На следующий день ему указали мастерскую Демострата. Диоген сначала собрался повторить речь, но мастер не дослушал и её четверти, покосился на культю Луция и спросил:
— Крюк на руку надо?
— Да, — ответил Диоген, — то есть нет. То есть да. Вот, такое нужно.
Мастер посмотрел на папирус, поднял взгляд на Луция.
— А железную часть сделает почтенный Агафокл, — поспешил добавить Диоген.
— Можно, — ответил мастер.
Диоген просиял.
Обсуждение цены прошло быстро. Луций не торговался. Ныне он был при деньгах.
При больших деньгах.
Получив уважительную отставку, миссию кавсарию, бывший легионер положенное жалование, донативу и «отставные» пожелал взять монетой, отказавшись от земли. Увечных воинов, хвала Божественному Августу, принцепсы не обижали и одаривали их так, будто те отслужили полный срок. Землевладельцем Луций Корнелий себя не видел и получать надел не жаждал. Тем более в унылых варварских краях.
Сердечно обнявшись с Авлом Назикой, и даже пожав руку мрачному Балаболу, Диоген без приключений добрался до Дробеты на купеческой телеге. Там пришлось киснуть в ожидании весны. Когда Данубий стал судоходен, Луций с речным торговцем сплавился до Аксиополя. Оттуда сушей переехал в Томы. Там некоторое время ждал попутное судно в Афины. Не дождался, и сел на то, что отправлялось в Фессалоникею.
В Афинах Луций рассчитывал поступить в одну из многочисленных риторических школ, дабы зарабатывать на жизнь речами. К сему занятию он чувствовал наибольшую предрасположенность.
По дороге пара словоохотливых купцов, братья Соклей и Сострат, дали ему несколько ценных советов. Одним из которых было предложение открыть depositum у некоего аргентария, случайно оказавшегося родственником попутчиков Диогена, и внести туда все деньги.
Честность и порядочность почтенного аргентария неизменно описывалась в превосходной степени, а Луций к тому времени и сам начал тяготиться полновесными денариями в тяжёленьком сундучке, и решился не тянуть до приезда в Афины. Ему заявили, что по выданной расписке он получит всю сумму у коллег достойного аргентария не только в Афинах, но и в Лариссе, Филиппах и Византие. А также в Эфесе, куда Диоген категорически не собирался, опасаясь, что Цельс его там и закопает.
Когда «гусь» прибыл в Фессалоникею, Диоген последовал ценному совету и открыл счёт.
«Гусь» — корбита, римский торговый парусник часто украшался изображением изогнутой лебединой шеи на корме, которая называлась «хениск» — «гусёк».
В городе он решил задержаться, поскольку эти же купцы расхвалили ему и местных мастеров. Дескать, «руку тебе сделают в два счёта». Хочешь — железную. Хочешь — серебряную. Соклей и Сострат помогли ему и мастеров найти.
Луций свёл друг с другом кузнеца и кожевенника, и смог им объяснить, чего желает.
Нет, это был не крюк Марка Сергия. Диоген больше не собирался даже дотрагиваться до щита и прочего воинского снаряжения. Ему была нужна рука с кистью и пальцами. Тем предстояло служить зажимом, в котором можно удерживать папирус. Ну, вообще-то не только его, но и какой-то другой предмет. Но в первую очередь, папирус. Вещь это нежная и «пальцы» не должны быть грубыми. Потому лучше всего железо обтянуть кожей.
Оба мастера выслушали, пожали плечами. Обговорили цену, ударили по рукам и Луций принялся ждать.
Он поселился в недешёвом мансионе, над дверями которого позолотой по резному дереву был изображён вставший на дыбы осёл Диониса со здоровенным приапом. Это, верно, символизировало внушительные достоинства заведения. Хотя, скорее всего дело было в том, что приап указывал на лупанарий по соседству. Хозяин гостиницы, вероятно, состоял в сговоре с тамошней мамашей «волчиц». Луцию, однако, заведение описали, вовсе не как дешёвый портовый волчатник, а уважаемое место, где бывают богатые господа.
В общем, так оно и было, хотя гостиница и снаружи, и изнутри, производила впечатление очень не новой. Позолоту осла кто-то даже пытался отскоблить. Вероятно, надеялся таким образом невероятно обогатиться.
Мансионом Луций звал гостиницу по привычке. За пять лет в легионе латынь так крепко прописалась в голове, что, хотя он вовсе не забыл родной греческий, а точнее «общий», александрийский койне, но многие слова произносил теперь, как настоящий квирит.
Обедая в таберне на первом этаже, Луций, сам ощущавший себя в те дни этаким Крассом с необъятной мошной, поначалу ни в чём себе не отказывал, но быстро опомнился. Деньги убывали, а их прибыток он до сих пор не обеспечил, хотя покинул легион уже более четырёх месяцев назад.
Следовало расходовать деньги бережнее, и Диоген прекратил устраивать Лукулловы пиры, к которым его легионерский желудок и так отнёсся с неодобрением. Перешёл на бобы и чечевицу в термополиях.
Термополий — римский «фастфуд».
Соклею и Сострату Луций поведал о своей давней службе в библиотеке Цельса и посетовал, что те дни были лучшими в его жизни.
— Подобной даже в Афинах нет, — вздыхал он.
— Я слышал, что в Филиппах есть библиотека, — ответил ему Соклей, — даже две.
— Вот как? Большие?
Собеседник пожал плечами.
— Сам не видел. Вроде бы не маленькие. Как говорят. Хозяин одной — Валенс Ульпиан. Он там несколько раз избирался дуумвиром. Очень уважаемый человек. А другой владеет Софроника, вдова книготорговца Амфигея. Женщина она странная, скрытная. Поговаривают, будто сага.
— Сага? — переспросил Луций, — она прорицает? Или привораживает?
Собеседник пожал плечами.
— Болтают разное. Но, мнится мне, всё это выдумки досужих людей. Хотя… не исключено, что муженька она таки сжила со света колдовством. Так говорят.
— Интересно, — пробормотал Луций.
Помолчал немного, обдумывая услышанное, потом спросил:
— А ей, случайно, не нужен работник в библиотеку? Смотритель? Грамматик? Переписчик?
— Кто же его знает. Но если ты о себе — то зачем вдове тебя нанимать? Раба купит и все дела. Сейчас и цены упали ниже некуда.
— Подходящего раба ещё найти надо, — поджал губы Диоген, — на рынках, куда ни плюнь, одни тупые даки.
— Это верно. Этим варварам одна дорога — на рудники или арену. Злобная неприручаемая скотина, — заявил Соклей, — кстати, ходят слухи, будто цезарь решил продлить Игры ещё на двадцать дней. Я вчера беседовал с Помпонием, он тут как раз сейчас. Говорит — продал почти всех гладиаторов. Почти никого в школе не осталось. Сметают повсюду, и не скупятся. Верно, в Риме сейчас чудовищная резня. Люди рассказывают — медведей и львов травят сотнями, навезли и множество совсем невиданных зверей, а гладиаторы разыгрывают целые сражения. Поистине, цезарь невероятно щедр.
— Подстать победе, — кивнул Диоген и осторожно уточнил, — Помпоний — это ланиста?
— Да. Там же, в Филиппах живёт.
Весь следующий день Луций расспрашивал знакомых о Софронике. Оказалось, что вдова-книготорговка регулярно приезжает в Фессалоникею в лавку одного из партнёров своего покойного мужа. Привозит редкие книги, которые ей поставляет другой партнёр, с противоположного берега Боспора Фракийского.
Луций крепко задумался, стоит ли ему вообще ехать в Афины. Филиппы тут совсем недалеко, рукой подать. Может и верно, попытать там счастья?
Сидя вечером с своей комнате с кувшинчиком хиосского, он блаженно прикрыл глаза и погрузился в мир грёз. Вспомнил Юлию, дочь Цельса. В разных позах.
Язык — его главное оружие. Во всех смыслах. Луций улыбнулся. А ведь обаять женщину ему доставит куда меньшего труда, чем убедить мужчину дать ему работу. Состоятельный владелец библиотеки обошёлся бы рабами или вольноотпущениками, чем связался бы с незнакомцем. Но вот вдова… Почему бы не попробовать? А то, что сага… Ну, во-первых, это ещё бабушка надвое сказала. Люди склонны преувеличивать. А во-вторых… Это даже интересно. Его всегда привлекали тайны. В Эфесе, в прошлой жизни, он каждый раз с благоговейным предвкушением разворачивал свитки, написанные префектом Мизенского флота, высокоучёным Гаем Плинием. Буквально тонул в них, восхищаясь премудростью. Ну в самом деле, это куда интереснее, чем переписывать записки Катона Цензора о вкусной и здоровой пище.
