Через женщин при покоях.

Через белье, в котором можно вынести что угодно — от записки до ребенка.

И через мужчин, которые слишком любили порядок, чтобы смотреть на то, что делают их служебные руки.

— Ровена?

Эйлера кивнула едва заметно.

— Да.

Но Ровена не была умной.

Полезной — да.

Умной — нет.

Ее потом убрали тихо, когда она начала пить и болтать лишнее.

Ревна выжила, потому что не болтает.

— А ты?

Она очень медленно улыбнулась.

Горько.

Почти уродливо.

— А я выжила, потому что оказалась красивой и вовремя поняла, что рядом с королем можно стать не просто любовницей.

Можно стать промежуточной фигурой, через которую сеть войдет ближе к центру.

Сначала я думала, что играю свою игру.

Потом поняла, что и сама уже внутри чужой.

— Когда?

— Когда Ревна впервые дала мне настой не для вас, а для него.

Чтобы он спал, когда не должен.

И сказала, что иногда для будущего надо чуть-чуть помочь мужчине остаться холодным.

У меня внутри все сжалось.

— Ты дала?

Эйлера опустила взгляд.

— Один раз.

Очень давно.

Еще до того, как поняла масштаб.

После этого больше не решалась.

Но одного раза хватило, чтобы навсегда войти в ее список своих людей.

Очень.

Очень интересно.

Значит, холод между ними поддерживали не только страхом и воспитанием.

Ему тоже могли помогать.

Подправлять.

Подталкивать в нужную сторону.

— Ты расскажешь это ему? — спросила я.

Она подняла глаза.

— Если я скажу это ему сама, он меня убьет.

— Нет.

Не убьет.

— Вы так уверены?

Я выдержала паузу.

— Нет.

Но если скажу это я, сначала он будет смотреть на меня.

Это даст тебе несколько лишних вдохов.

Эйлера почти рассмеялась.

Почти.

— Какое великодушие.

— Не путай.

Я не спасаю тебя.

Я просто не хочу, чтобы Ревна умерла раньше, чем увидит, как ее поздние фигуры сдают ее одну за другой.

На этот раз настоящая улыбка появилась у Эйлеры впервые.

Очень короткая.

Очень темная.

— В этом вы действительно королева.

Хорошо.

Пусть признает.

Я встала.

— Силью мне не отдашь?

— Нет. Пока нет.

Она слишком много знает про мои тайники и слишком мало — про мои пределы.

Но я дам ключ.

И если вы войдете в верхнюю кладовую без нее, откроете сундук сами.

— Давай.

Эйлера подошла к туалетному столику, открыла маленькую шкатулку и вынула тонкий бронзовый ключик на черной ленте.

Когда наши пальцы соприкоснулись, я почувствовала, как дрожит ее рука.

Боится.

Хорошо.

— И последнее, — сказала я.

— Что?

— Если ты попытаешься предупредить Ревну раньше, чем я доберусь до сундука, я не стану больше разговаривать с тобой как женщина с женщиной.

Я вспомню, что ты села за стол игры, в которой потеряли ребенка.

И тогда тебе не понравится, что именно я выберу в себе.

Эйлера посмотрела очень прямо.

— Я уже поняла это вчера.

— Нет, — ответила я тихо. — Вчера ты только испугалась.

Сегодня — наконец начала верить.

Я развернулась и пошла к двери.

Уже у порога услышала ее голос:

— Ваше величество.

Я остановилась.

— Что?

Она молчала дольше, чем нужно для эффекта.

Потом сказала:

— Он правда смотрит на вас так, как никогда не смотрел на меня.

Я не обернулась.

— Потому что ты была удобной частью его вины.

А я — неудобная часть его правды.

И вышла.

В коридоре меня уже ждала Морвейн.

По одному моему лицу она поняла: все сработало.

— Ну? — спросила.

Я протянула ей ключ на черной ленте.

— Верхняя кладовая западного крыла.

Старый косметический сундук.

Тройное дно.

Берем сегодня же.

До того как у Эйлеры хватит времени снова испугаться собственной честности.

Морвейн взяла ключ.

Кивнула.

— Она заговорила?

— Да.

И маски на ней больше нет.

— Это хорошо?

Я посмотрела в сторону окна, за которым снег уже начинал густеть к вечеру.

— Нет.

Это поздно.

Но очень полезно.

Мы взяли сундук до заката.

Не ночью.

Не тайком под луной.

Не через пыльные проходы и древние шепоты.

Наоборот — быстро, точно и почти буднично. Именно так иногда и ломают самые старые конструкции: не красивым штурмом, а правильным временем и правильным ключом.

Верхняя кладовая западного крыла находилась выше жилых покоев, там, где раньше держали сезонные ткани, зеркала, дорожные футляры и прочие вещи, которые двор предпочитал не видеть ежедневно, но не мог позволить себе выбросить. Прекрасное место для тайников. Достаточно забытое, чтобы не привлекать лишних глаз, и достаточно “женское”, чтобы мужчины совета или стражи проходили мимо с полным ощущением, что внутри может быть только пыль и шелк.

Как же удобно они любят недооценивать женские комнаты.

Я не пошла туда сама.

На этот раз — сознательно.

Не потому, что боялась.

Потому, что Эйлера права в одном: если она уже решилась говорить, то дальше все будут ждать именно моего прямого движения. А мне было полезнее остаться видимой в другом месте, пока Морвейн и Эдит открывают сундук без лишнего шума.

Так что я сидела в малой северной канцелярии, разбирая карты пепельных маршрутов с Каэлом, когда Морвейн вернулась.

Без стука.

Без предварительного кашля.

С тем выражением лица, которое у нее появлялось только тогда, когда в руках уже не слух, не догадка и не нитка, а настоящий кусок кости из чужого скелета.