Крик.

Белый.

Беззвучный.

И потом — третья вспышка.

Каменная комната.

Папки.

Печати.

Женщина с ледяными глазами.

Мужчина в мантии.

И она, сидящая в кресле, слишком бледная, слишком тихая.

— Согласитесь, ваше величество, — говорит мужчина. — Иначе утратите не только память, но и саму способность удерживать отклик.

— Мне все равно.

— Нам — нет, — отвечает женщина.

И вот тогда она поднимает голову.

Смотрит прямо на дракона.

Тот стоит у двери, будто хотел выйти, но не ушел.

— Скажи им правду, — просит она.

— Что?

— Что если я забуду Лиору, я уже не вернусь.

Скажи им.

Он молчит.

Она закрывает глаза.

И шепчет:

— Тогда делайте.

Согласие.

Но не добровольное.

Не живое.

Сломанное.

Почти смертное.

И последняя вспышка —

после печати.

Она одна у зеркала.

Пытается произнести имя дочери.

— Ли… Лио… Ли…

И не может.

Только плачет без звука, глядя на собственный рот, который предал первым.

Я вернулась в бельевой коридор так резко, что едва не уронила бумаги.

Воздух ударил в легкие.

Слишком холодный.

Слишком реальный.

Я покачнулась.

Он успел подхватить меня за локоть.

И я тут же вырвала руку.

— Не трогай.

Голос сорвался.

Не на крик.

На что-то хуже — на живую, рваную ненависть.

Он замер.

Руки опустил сразу.

Очень правильно.

Очень поздно.

Я прижала бумаги к груди, будто могла этим остановить дрожь.

— Она просила не отнимать имя, — сказала я. — А вы все равно сделали это.

— Я не знал, что печать зайдет так далеко.

— Ты вообще много чего не знал, — ответила я. — Удивительно, как удобно для короля жить в собственной слепоте.

Он резко вдохнул.

Но не спорил.

Потому что тоже видел достаточно.

Морвейн шагнула ближе.

— Ваше величество, — произнесла тихо. — Здесь есть еще листы.

Я закрыла глаза на секунду.

Да.

Конечно.

Это еще не конец.

Я заставила себя опустить взгляд на папку.

Листала медленнее.

Дальше шли схемы.

Контуры сердца.

Тонкие линии, ведущие к короне.

Отметки, где «узел ослаблен», где «отклик нестабилен», где «при сильных эмоциональных ударах вероятны провалы и вспышки».

А на последнем листе — короткая пометка другим почерком, сухим и знакомым по совету.

Хедрин.

В случае необратимого восстановления памяти рекомендовано изъятие короны до передачи права следующему носителю.

При сопротивлении — действовать через ближний круг.

Я медленно подняла голову.

— Следующему носителю, — повторила я. — Вот, значит, как.

У вас с самого начала был план на замену.

Тишина.

Торвальд выругался себе под нос.

Очень тихо.

Но я услышала.

Дракон смотрел на лист так, будто хотел прожечь его взглядом.

— Я этого не видел, — сказал он.

— Конечно.

Тебе показывали только то, что было удобно.

— Думаешь, мне приятно это читать?

— Мне все равно, что тебе приятно.

И это была правда.

Сейчас во мне уже не осталось ни капли желания щадить его. Не потому, что я хотела просто сделать больно. Потому что я слишком ясно увидела: его незнание давно стало таким же оружием против меня, как чьи-то прямые интриги.

Он не видел.

Не замечал.

Не успевал.

Не знал.

Достаточно.

Этого более чем достаточно, чтобы разрушить женщину.

Я отдала часть бумаг Морвейн.

— Забери это. Спрячь так, чтобы даже если меня ночью решат вытащить из постели и обвинить в безумии, эти листы пережили нас всех.

Она кивнула.

Без лишних слов.

Спрятала бумаги под плащ.

— А остальное? — спросила.

Я посмотрела в нишу.

Там оставались еще коробки, футляры, тонкие связки писем.

И именно в этот момент из глубины коридора донесся звук.

Легкий.

Почти случайный.

Но не для нас.

Шаг.

Потом еще один.

Кто-то был там.

Снаружи.

За поворотом.

Мы замерли одновременно.

Торвальд мгновенно потушил маленький фонарь ладонью, оставив только слабый свет от льда в открытой нише.

Морвейн прижалась к стене.

Я с папкой в руке шагнула назад.

Дракон повернул голову к темному концу коридора.

И в следующее мгновение воздух вокруг него изменился.

Не как у человека, который просто насторожился.

Как у хищника перед ударом.

Из тьмы вышла фигура.

Не стражник.

Не слуга.

Женщина.

В темном капюшоне.

Слишком высокая для горничной.

Слишком уверенная для случайной ночной тени.

Она остановилась у поворота, увидела нас — и не убежала.

Потом медленно подняла руки, показывая, что без оружия.

— Поздно прятать бумаги, — сказала она спокойно. — Если вы дошли до сердечной печати, у вас осталось меньше времени, чем я рассчитывала.

Я узнала голос.

Астрид.

Астрид не двигалась.

Стояла у поворота коридора в темном плаще, с открытыми ладонями, и смотрела не на меня даже — на бумаги. На папку. На тот самый лист, которого, по всем расчетам, я не должна была увидеть так скоро.