— Я поняла, — сказала я тихо.

Отражение не шевельнулось.

— Не все. Но достаточно, чтобы не дать им снова сделать из меня оболочку.

Трещина в зеркале побежала чуть дальше.

Тонко.

Почти одобрительно.

Я невольно усмехнулась.

— У нас, похоже, впереди много работы.

За дверью снова послышались шаги.

Не торопливые.

Тяжелые.

Мужские.

Я замерла.

Почему-то я сразу знала, кто это.

Не стража.

Не лекарь.

Не Морвейн.

Он.

Я выпрямилась так быстро, как позволяла боль. Стерла кровь с губы. Поправила волосы. Не для него — для себя. Я не собиралась встречать короля на полу и в слабости, какой бы правдой ни пульсировала у меня голова.

Стук.

Один.

Короткий.

Не приказ. Не вторжение.

Почти просьба.

Надо же.

— Войдите, — сказала я.

Дверь открылась.

Дракон остановился на пороге — и в его взгляде мгновенно мелькнуло что-то резкое, опасное, когда он увидел кровь, треснувшее зеркало и меня с ладонью у лица.

— Что случилось?

Я смотрела на него молча.

А в голове, еще горячей от памяти, звучало его прежнее:

Прости.

Слишком позднее слово.

Слишком страшное.

— Теперь ты спрашиваешь? — произнесла я наконец.

Он сделал шаг внутрь.

— Что ты видела?

Не «ты в порядке».

Не «тебе нужен лекарь».

Не «я волновался».

Что ты видела.

Вот и все, что мне нужно было знать.

Я медленно опустила окровавленную ткань.

— Достаточно, — сказала я. — Чтобы понять: корона режет виски не потому, что тяжела. А потому, что держит на месте то, что вы когда-то едва не убили.

Его лицо стало неподвижным.

Слишком неподвижным.

И это было ответом лучше любого признания.

Я сделала вдох, игнорируя слабость.

— Вон, — сказала тихо.

Он не двинулся.

— Тебе нельзя сейчас одной.

— Поздно заботиться.

— Это не забота.

— Конечно, — кивнула я. — Это снова необходимость. Для севера. Для трона. Для вашего удобства. Я уже слышала.

Он сжал челюсть.

— Ты не понимаешь…

— Не смей говорить мне это после того, что вы с ней сделали.

Тишина ударила в стены.

Он побледнел едва заметно.

Но я увидела.

— Ты вспомнила не все, — произнес он глухо.

— А мне хватило.

Он смотрел на меня так, будто в эту секунду перед ним снова рухнул тот самый хрупкий порядок, который он годами удерживал руками, зубами, молчанием.

И, возможно, так и было.

Потому что теперь я знала главное:

меня не просто предали.

Меня сохранили ценой уничтожения.

И я еще не решила, что страшнее.

— Выйди, — повторила я.

На этот раз он подошел только на шаг.

Не ближе.

— Сегодня ночью тебе нельзя оставаться одной, — сказал он.

— Почему? Боюсь превратиться в пустую оболочку без присмотра?

Что-то дрогнуло у него в лице.

Очень быстро.

Как удар под ребра, который никто не должен заметить.

— Потому что после отката печати могут прийти другие воспоминания, — ответил он. — И некоторые из них сломают тебя сильнее, чем эта.

Я усмехнулась.

Почти беззвучно.

— Тогда тебе особенно не стоит быть рядом. Вдруг я вспомню все.

Он молчал долго.

Потом сказал:

— Утром я прикажу принести тебе карту дворца.

Вот теперь я действительно удивилась.

Совсем чуть-чуть.

Но удивилась.

— С чего такая щедрость?

— Потому что если я не дам ее сам, ты все равно найдешь другой путь.

— Верно.

— И потому что я предпочту знать, куда ты пойдешь.

А вот это уже честно.

— Не выйдет, — сказала я. — Не все пути я собираюсь показывать тебе заранее.

На мгновение мне показалось, что он сейчас снова прикажет, запретит, сломает разговор привычной властью.

Но он только кивнул.

Один раз.

Тяжело.

— Лекарь останется за дверью, — произнес он. — Если начнется новый приступ, позови.

— Я предпочту умереть с достоинством.

— Не говори так.

— Почему? Вы же уже однажды выбрали вместо меня, как именно я должна жить.

Этого он не выдержал.

Отвернулся.

Резко.

Как человек, которому физически больно оставаться в комнате еще хоть секунду.

У двери остановился.

И, не оборачиваясь, сказал:

— Ты думаешь, я простил себе это?

Потом вышел.

Дверь закрылась.

Я осталась одна в тишине, где все еще пахло кровью, магией и треснувшим зеркалом.

И вдруг поняла: ночь только начинается.

Ночь почти не дала мне сна.

Я не металась по постели и не просыпалась с криком — слишком измотано было тело для такой роскоши. Но сон, который все же приходил, был рваным, мелким, как лед под ногами весной. Стоило провалиться чуть глубже, как меня снова выбрасывало наверх: то от вспышки боли в висках, то от чужого шепота, то от ощущения, будто кто-то стоит у окна и смотрит на меня сквозь снег.