Хорошо.

Я подошла вплотную.

Показала ему полуобгоревший свиток.

— Неверный выбор, — сказала спокойно. — Надо было жечь меня, а не бумагу.

С бумагой ты опоздал.

Он впервые поднял на меня взгляд.

И в этих глазах не было безумия.

Не было фанатизма.

Только неприятная, служебная убежденность, с которой люди делают худшее, если считают это порядком.

Ненавижу таких больше всех.

— Имя, — повторила я.

— Севран Даль, — сказал он наконец. — Внутренняя перепись.

— Очень хорошо, Севран Даль. Теперь ты расскажешь мне, почему мою дочь готовили к возвращению под другим именем и кто именно должен был принять ее обратно как “милость”.

Он усмехнулся.

Совсем слабо.

Даже сейчас.

— Уже поздно, ваше величество.

— Для чего?

— Для того, чтобы вернуть ее просто как ребенка.

У меня похолодели пальцы.

И не только от льда.

— Значит, она жива, — сказала я.

Он молчал.

Но этого было достаточно.

Да.

Жива.

Где-то.

Как Марена.

Как белая прибыль.

Как возвращенная милость.

Как все, что угодно, кроме дочери.

Я почувствовала, как по стенам дома снова побежал иней.

На этот раз никто не сказал мне дышать.

Потому что все трое и так поняли:

мы дошли до точки, после которой история перестает быть поиском мертвой девочки.

Теперь это гонка за живой.

Севран Даль не выглядел человеком, который считает себя проигравшим.

Вот что меня насторожило сильнее всего.

Не страх.

Не паника.

Не попытка вывернуться в жалость.

Даже не фанатичная преданность той сети, что годами переписывала живых в удобные строки.

Нет.

Он стоял, прижатый Торвальдом к стене, с чернилами под ногтями, с побелевшим от удара лицом, и все равно смотрел так, будто у него внутри еще оставалась не просто надежда — расчет. Как у тех, кто слишком долго живет в системе с запасными маршрутами и потому искренне верит: даже если ты его поймал, ты все равно поздно понял, кого именно нужно было ловить.

Ненавижу такие взгляды.

Очень.

Я медленно свернула полуобгоревший свиток и положила на стол.

Рядом — книга двойных имен.

Рядом — серая детская сетка.

Пусть видит все сразу.

Пусть понимает, что я не вытащу из него признание одной красивой угрозой, а просто уже стою посреди его аккуратного архива с руками в самом его нутре.

— Еще раз, — сказала я тихо. — Кто должен был принять ее обратно как возвращенную милость?

Он усмехнулся.

Сухо.

Почти вежливо.

— Вы задаете вопрос так, будто речь идет о личной прихоти одного человека.

А это была конструкция.

Конструкция.

Как я устала от этого слова.

От того, с какой легкостью им здесь накрывают все, что требует нормальный человек назвать иначе: преступление, насилие, продажу, расчленение судьбы на удобные части.

— Нет, — ответила я. — Речь идет о живой девочке.

А ты расскажешь мне не про конструкцию, а про руки.

Про имена.

Про дом, где она жила.

Про женщину, которая говорила ей не смотреть в зеркала и не помнить северных слов.

Севран медленно перевел взгляд на меня.

— Значит, вы уже знаете про имя Марена.

— Да.

— Тогда понимаете и другое.

Если девочка прожила все эти годы с временным именем, она уже не вернется к вам просто так.

Не к отцу. Не к дому. Не к короне.

Она вернется только к той истории, которую ей дадут первой.

У меня внутри поднялась такая тихая ярость, что воздух в комнате стал заметно холоднее.

— Ты сейчас пытаешься меня напугать? — спросила я. — Или просто гордишься качеством работы?

Каэл, стоявший чуть в стороне, уже давно перестал быть просто свидетелем.

Я это чувствовала.

По тому, как собранно он следил за Севраном.

По тому, как не лез вперед, но и не оставлял мне пространства для глупой жалости.

По тому, как пепельный человек в нем — тот, что привык смотреть на уродство без иллюзий, — явно считывал каждую паузу переписчика как еще один вид маски.

Хорошо.

Очень полезно.

— Я не горжусь, — сказал Севран. — Я лишь понимаю масштаб.

А вы, похоже, только начали.

— Тогда помоги мне ускориться.

Он посмотрел на Торвальда.

Потом на дверь.

Потом снова на меня.

— Если я назову дом, вы не успеете туда первой.

У вас слишком мало людей, слишком много шума и слишком заметный двор.

А у тех, кто держит девочку, достаточно опыта, чтобы не ждать вашего милосердного разрешения на бегство.

— Имя, — повторила я.

— Сначала ответ, — сказал он неожиданно твердо. — Вы правда хотите вернуть ее живой?

Или вам нужна северная принцесса как решение собственной войны?

Торвальд шумно втянул воздух.

Каэл резко поднял голову.

Очень плохой вопрос.

Очень хороший удар.

Потому что именно такие слова враги любят бросать в мать, чтобы на секунду заставить ее саму усомниться, где в ней ребенок, а где уже корона.

Я подошла к нему вплотную.

— Послушай меня очень внимательно, Севран Даль, — сказала тихо. — Если бы мне нужна была “северная принцесса”, я бы уже сидела во дворце и готовила красивую легенду, как бедная королева, наконец, обрела чудо.

Но я стою здесь, в твоем сером крысином доме, среди обгоревших свитков и детской сетки для сокрытия лица.

И это должно тебе кое-что подсказать о моих приоритетах.

Он молчал.

Хорошо.

Значит, попала.

Не в совесть — в точность.

— Имя, — сказала в третий раз.

На этот раз он ответил.

— Дом Варн.

Комната стала тише.

Настолько, что я услышала, как потрескивает догоревший край свитка на столе.

Варн.

Имя не было мне знакомо.

Но по лицу Торвальда я сразу увидела: ему — да.