— Значит, проверим и ее.

Когда Морвейн ушла, я наконец осталась одна.

Ненадолго.

Но этого хватило, чтобы подойти к столу и разложить перед собой все, что уже имело вес:

записку Эйлеры,

портрет,

черный ключ,

пустой лист для новых заметок.

Иногда человеку нужно увидеть собственную войну предметно. Не как бурю чувств, а как ряд точек, которые уже можно соединять.

Эйлера знала о настое.

Эйлера знала, что у меня болят виски.

Эйлера знала, что в коридорах уже пошли слухи о моих приступах.

Эйлера боялась, что я нашла нечто раньше нее.

Значит, она не просто ревнует.

Она спешит.

А спешит тот, кто чувствует: что-то уходит из рук.

Я взяла записку двумя пальцами и снова перечитала.

Иногда женщина женщине нужнее, чем гордый король своей правде.

Красиво.

Даже почти трогательно.

Если бы не запах ловушки.

— Ошиблась, — произнесла я тихо. — Женщина женщине действительно может быть нужнее.

Но не ты мне.

В зеркале за моей спиной тонко звякнул лед.

Я обернулась.

На стекле проступало новое слово.

Не фраза.

Только одно.

Сердце.

Я замерла.

Проверь кровь.

Теперь — сердце.

Кровь и сердце.

Печать снежной крови.

Печать на сердечном контуре.

Слова из лекарских записей.

Слова из памяти.

Слова зеркала.

Все тянулось в одну точку.

И вдруг я поняла, что до ночи мне нужен еще один ответ.

Не от Эйлеры.

Не от Морвейн.

Даже не от дракона.

От себя.

Точнее — от собственного тела.

От того, что во мне осталось от той женщины, чье сердце однажды запечатали так, что она перестала быть собой.

Я подошла к шкатулке, достала маленький серебряный нож для бумаг — другой, не тот, что был в западном крыле, — и села у камина.

Очень осторожно провела лезвием по подушечке пальца.

Капля крови выступила сразу — яркая, густая, почти слишком темная для такой бледной руки.

Ничего.

Потом я поднесла палец ближе к короне.

И кровь вспыхнула.

Не огнем. Льдом.

На секунду капля стала почти прозрачной, как кристалл, а потом из нее в воздухе вытянулась тончайшая белая нить и дрогнула в направлении груди — прямо к сердцу.

У меня перехватило дыхание.

Я прижала ладонь к ребрам.

Там, глубоко под грудиной, откликнулось чем-то болезненным. Не приступом. Не острой болью. Словно внутри стоял замок, который почувствовал родной ключ где-то совсем рядом и теперь дрожал в ожидании.

Вот оно.

Печать действительно жила не в короне как таковой.

Корона только держала.

А настоящий узел сидел глубже.

В сердце.

В крови.

Внутри самой линии рода.

Я быстро стерла кровь, спрятала нож и сидела неподвижно еще несколько секунд, пока дыхание выравнивалось.

Очень хорошо.

Очень страшно.

И очень полезно.

Теперь я знала хотя бы одно: если в ночном тайнике будут документы или ритуальные записи, искать нужно не просто сведения о дочери или заговоре.

Искать нужно все, что связано с сердечной печатью.

Потому что если я не пойму, как она работает, любой мой новый шаг могут снова использовать против меня — через тело, через слабость, через магию.

В дверь постучали.

Вернулся лекарь с подмененным флаконом.

Я проверила запах, цвет, вязкость — почти не отличить.

Прекрасно.

К вечеру по дворцу уже наверняка знали, что я «приняла заботу» Эйлеры.

Пусть.

Чем мягче они постелят мне видимую слабость, тем больнее будет, когда ночью я встану.

Когда стемнело окончательно, ужин подали в покои.

Я почти не ела, но позволила слугам увидеть, как устаю, как тру виски, как отпускаю Илину раньше, чем обычно.

Потом сама легла на постель поверх покрывала, не раздеваясь до конца, и дождалась, пока за дверью стихнут лишние шаги.

Через некоторое время раздался тихий условный стук.

Три раза.

Пауза.

Один раз.

Морвейн.

Я встала сразу.

Слабой больше можно было не быть.

Открыла.

На пороге стояли Морвейн и Торвальд. Оба в темной одежде, без лишних украшений, с лицами людей, которые уже давно приняли: этой ночью они идут не в кладовую, а в самый центр старого льда.

— Все готово, — сказала Морвейн.

— За мной не следили?

— Следили, — отозвался Торвальд. — Но теперь уверены, что вы спите.

Одна горничная из западного крыла дважды проходила мимо.

Потом ушла вверх.

Хорошо.

Значит, наживка проглочена.

Я взяла плащ, спрятала за пояс маленький нож и черный ключ, задержала взгляд на зеркале.

На нем уже не было слов.

Только тонкий иней по краям, будто кто-то молча ждал.

— Идем, — сказала я.

Мы вышли в коридор.

Ночной дворец был другим — почти честным. Без дневной болтовни, без лишних глаз, без красивых поз и дежурных поклонов. Только снег за окнами, холод в галереях и шаги тех, кто знает, зачем идет.

У бельевого коридора нас должен был ждать он.

Я шла молча и чувствовала, как с каждым шагом внутри собирается что-то острое, ясное и живое.

Эйлера ударила.

Точно.

Почти красиво.

Но не добила.

А теперь пусть посмотрит, как выглядит женщина, которую пытаются усыпить, когда она вместо этого выходит в ночь за собственной правдой.

Когда мы свернули к нужной арке, в темноте уже стояла мужская фигура.

Он не опоздал.

Как и обещал.

И, что было еще интереснее, пришел один.

Он действительно пришел один.