Я подняла голову.

Все еще было бело-синим по краям.

Но уже яснее.

— Что произошло? — спросила я.

Лекарь открыл рот.

Но ответил не он.

Дракон.

— Ты провела внешний контур, — сказал он. — Не идеально.

Но вместо выброса вывела силу в камень.

А потом… — Он замолчал на мгновение. — Потом лед потянулся через старую связку.

— Через тебя.

— Да.

Я прикрыла глаза на секунду.

Старая связка.

Вот как он это назвал.

Очень сухо.

Очень по-мужски.

Почти безупречно для человека, который не хочет произносить слова вроде “узел”, “близость” или “то, что осталось между нами в магии даже после всего”.

— И что это значит? — спросила я.

Лекарь ответил теперь уже сам:

— Значит, печать не только разделила вас тогда.

Она и связала. Через корону, через подтверждение супруга и через общий контур трона.

Я подозревал это, но не видел так явно.

— Прекрасно, — сказала я. — Значит, если я не хочу умереть от магии, мне теперь еще и этот человек нужен как противовес?

— Временно, — сказал лекарь.

— Ненавижу это слово, — пробормотала я.

Морвейн стояла неподалеку, глядя в снег за арками.

— Сегодня они вас не добили, — сказала тихо.

— Нет, — ответила я.

— Но теперь знают, что сила пошла наружу.

— Да.

Она повернулась.

— Значит, следующий удар будет не просто на убийство.

Он будет на разрыв.

Либо между вами и дворцом, либо между вами и… — она коротко посмотрела на дракона, — старой связкой.

Очень верно.

Я встала медленно.

На этот раз получилось.

— Тогда придется опередить их, — сказала.

— Как? — спросил он.

Я посмотрела на белые линии, оставшиеся на полу галереи после моего выброса.

На снег.

На ночь.

На собственные дрожащие пальцы.

— Завтра мне нужен архив по родовой линии снежных королев.

Старые ритуалы. Все упоминания о духах. Все, что касается выбора дома, кровных якорей и смыкания контура.

Если они хотят использовать магию против меня, я должна знать о своей магии больше, чем их убийцы.

Он кивнул.

— Будет.

— И еще, — добавила я. — Мне нужен человек, который умеет читать старые ледяные руны без придворных украшательств.

— Астрид, — сказала Морвейн.

— Да, — ответила я. — И на этот раз она не уйдет, пока не скажет больше.

Мы двинулись обратно к покоям уже медленнее.

Торвальд впереди, проверяя проход.

Морвейн — сбоку.

Дракон рядом, но не вплотную.

Хорошо.

Так и надо.

Потому что после того, что случилось в галерее, внутри меня осталось слишком много.

Слишком острого.

Слишком телесного.

Я не хотела думать о том, как именно его жар удержал мой лед.

Не хотела вспоминать, как смотрела только на него, чтобы не уйти в нить Лиоры.

Не хотела признавать, что без него сегодня все могло кончиться иначе.

Это было бы опасно.

А у меня и без того уже хватало опасностей.

Когда мы почти дошли до моих дверей, зеркало в нише коридора внезапно покрылось инеем — не в покоях, прямо здесь, у всех на глазах.

Мы остановились.

Белые линии быстро сложились в слова:

Не жди архива. Ищи часовню первой короны.

Я прочитала вслух.

Медленно.

Торвальд перекрестился своим северным жестом.

Лекаря рядом уже не было, и слава богу — а то бедняга, кажется, и так превысил дневную норму чудес.

Морвейн смотрела на стекло очень внимательно.

Дракон — слишком спокойно.

— Ты знаешь, что это? — спросила я.

Он молчал долю секунды.

Потом сказал:

— Старое святилище под первым северным залом.

Считалось запечатанным со времен основания линии.

Я повернулась к нему.

— И ты молчал об этом?

— Потому что это почти легенда.

— В этом доме, — сказала я устало, — все, что вы называете легендой, потом пытается либо убить меня, либо помочь.

Он не спорил.

Умница.

Я коснулась пальцами холодного стекла.

Слова уже таяли.

Часовня первой короны.

Очень хорошо.

Значит, следующий шаг — не архив.

Сначала место, где дом впервые выбрал королеву.

А это уже больше, чем просто политика или поиск пропавшего ребенка.

Это путь в самую сердцевину линии.

И, похоже, назад оттуда действительно уже не будет.

Утро после ледяной галереи было обманчиво тихим.

Именно такие утра я уже начинала ненавидеть сильнее бурь. После ночи, в которой тебя едва не разорвало собственной магией, а зеркало в коридоре приказало искать часовню первой короны, нормальность выглядит особенно издевательски. Слуги подают чай. Ветер бьется в окна так же, как вчера. В дальних залах кто-то спорит о поставках и караулах. Двор живет своей внешней жизнью, будто не знает, что под его камнем уже шевелится нечто древнее и очень голодное до правды.

Но я знала.

И он — тоже.

Утром мы не обсуждали то, что произошло в галерее. Ни то, как лед потянулся к нему через старую связку. Ни то, что без его жара мой контур мог сорваться окончательно. Ни даже то, как по-другому он теперь на меня смотрел.

И это было к лучшему.

Потому что некоторые вещи, если назвать их слишком рано, становятся не опорой, а слабостью. А у меня не было ни времени, ни права превращать эту новую опасную близость в еще один узел, за который кто-то дернет.

Вместо этого я занялась тем, что умела лучше всего:

собрала себя в форму.

Плотное платье цвета зимнего жемчуга.

Высокий ворот.

Темный пояс.

Волосы — собраны строже, чем обычно.