— Ваше величество.

Мы обернулись.

Она шла к нам быстро, но без паники, а значит — новость важная, но не катастрофическая.

Хотя, в этом доме, разница между этими категориями иногда была только в числе трупов.

— Силья начала говорить, — сказала Морвейн.

— И?

— Она утверждает, что Ревна не одна держала старую сеть.

Есть еще мужчина.

Не из совета. Не из храма.

Из внутренней службы переписи.

Тот, кто меняет имена в списках до того, как они становятся архивом.

Я замерла.

И почти сразу поняла.

Не просто вывозили ребенка.

Ее еще и стирали по бумагам в движении.

Переписывали не только жизнь, но и след.

— Имя? — спросил дракон.

Морвейн посмотрела на меня.

Потом на него.

— Она назвала его и сказала еще одну фразу, — ответила тихо. — Очень странную.

“Если найдете переписчика, найдете и того, кто знает, почему белая девочка однажды станет дороже самого трона”.

Тишина легла между нами троими, как снег на мертвое поле.

Дороже трона.

Вот оно.

Вот почему Лиору не убили.

Не просто выгодна.

Ценнее, чем казалось даже нам.

Я медленно выдохнула.

— Значит, следующая дверь — переписчик, — сказала.

И уже знала:

ревность, огонь, Силья, Ревна — все это только подводит нас к следующему центру.

К человеку, который умеет убивать не ножом и не настоем, а бумагой.

А такие обычно опаснее всех.

После слов Морвейн воздух в галерее словно стал плотнее.

Дороже трона.

Фраза повисла между нами, как лезвие, которое никто не спешит брать в руки первым, потому что все уже понимают: порежет не одного.

Силья не могла придумать такое сама.

Не с ее местом.

Не с ее страхом.

Значит, где-то в этой сети действительно существовало знание о Лиоре, которого мы до сих пор даже не касались. Не просто ребенок линии. Не просто живой отклик. Не просто инструмент для закрепления ложного союза.

Что-то большее.

Гораздо хуже.

И именно это меня разозлило сильнее всего.

Потому что каждый новый слой правды делал прежний ужас не меньше, а лишь глубже. Сначала — потеря. Потом — похищение. Потом — пепельный маршрут. Потом — товар. Потом — “белая прибыль”. Теперь — дороже трона.

Словно они не просто украли у матери дочь. Они все это время выращивали значение.

— Кто переписчик? — спросила я.

Морвейн покачала головой.

— Имени Силья не знает. Только должность и место: внутренняя служба переписи, старый реестр живых поставок и замены имен в промежуточных списках.

Она говорит, Ревна никогда не называла его вслух. Только “тот, кто умеет делать людей хозяйственной ошибкой”.

Меня передернуло.

Да.

Именно так и работает настоящее зло: не кровью на полу, а правкой строки.

— Где Силья сейчас? — спросил дракон.

— В северной внутренней комнате.

Лекарь с ней.

Она боится, но говорить будет еще.

Если не почувствует, что вы оба идете на нее как суд.

Хорошо.

Морвейн умница.

Понимает, что некоторые люди дают самое ценное не под кнутом, а когда еще верят, что им позволят жить после слов.

— Никого к ней, кроме тебя и лекаря, — сказала я. — Ни Эйлеру. Ни людей из западного крыла. Ни совет.

Если кто-то начнет слишком настойчиво интересоваться — сначала ко мне.

— Да, ваше величество.

Она ушла так же быстро, как появилась.

И вот тогда снова стало тихо.

Только я и он.

И снег за окном.

И это отвратительное знание, что Лиора стоила кому-то больше самого трона.

Я уперлась ладонями в холодный камень подоконника.

— Если это правда, — сказала тихо, — значит, мы до сих пор вообще не там искали центр.

Не в браке.

Не в заговоре против меня.

Не даже в троне как таковом.

— Да, — отозвался он. — Значит, ребенка забрали не для того, чтобы просто разрушить нас.

А чтобы владеть чем-то, что потом перевесит саму корону.

Я повернула голову.

— И тебя это не пугает?

Он посмотрел прямо.

— Меня это уже не пугает. Меня это злит.

Хорошо.

Очень хорошо.

Потому что страх в нем я уже видела. А вот такая злость была полезнее.

Некоторое время мы молчали.

Ночь после пожара, дыма и почти пойманной нити делала все слишком острым. Запах гари все еще держался на одежде, в волосах, в коридорах. Под кожей у меня жило остаточное напряжение — не магический срыв, но память тела о том, как быстро все снова могло полететь к черту. А рядом стоял он, и между нами тянулось уже не просто прошлое, не просто ложная связка, не просто долг.

Слишком многое.

Слишком живое.

Слишком вовремя и невовремя одновременно.

— Ты дрожишь, — сказал он.

Я усмехнулась.

— После пожара, дыма, Сильи, Ревны, переписчиков и того, что нашу дочь, возможно, все это время оценивали выше трона? Странно, правда?

— Я серьезно.

— И я.

Он подошел ближе.

Не касаясь.

Пока.

— Это не от холода.

— Какая наблюдательность.

— И не только от злости.

Вот тут я подняла на него взгляд.

Очень медленно.

— Не надо, — сказала тихо.

— Почему?

— Потому что я знаю, куда это идет.

И ты знаешь.

И сейчас это хуже любой глупости.

Он не отступил.

— Тогда скажи сама, куда.

Боже.

Как же он умеет в плохие моменты быть прямым именно там, где мне нужно было бы, чтобы он снова спрятался за корону, долг или молчание.

Я смотрела на него и понимала: вот сейчас все то, о чем мы так старательно не договаривали последние дни, может сорваться не в разговор.