Потом стала серьезнее.

— Слуга с подносом. Кто он?

— Поддельная ливрея. Не наш человек. Наемник или артефактник под маскировкой.

Но кто-то провел его через внутренний контур.

— Значит, снова ближний круг.

— Да.

Мы остановились у окна.

За стеклом снег заметал следы на мостах так быстро, будто сам мир здесь привык покрывать преступления белым слоем.

— Они переходят к открытым ударам, — сказал он.

— Нет, — ответила я. — Они переходят к открытым ударам только потому, что скрытые больше не срабатывают.

Он посмотрел на меня.

И на этот раз в его глазах было уже не просто уважение.

Почти гордость.

Очень не вовремя.

Очень опасно.

Очень заметно.

Я первой разорвала этот момент.

— Мне нужен список всех, кто имел доступ к зимнему саду с утра.

Слуг, артефактников, стекольщиков, садовников, музыкантов, временных допусков, гостей, внутренних распоряжений.

И отдельно — кто менял воду в водоеме за последние три дня.

Он кивнул сразу.

— Будет.

— И еще…

— Что?

Я медленно коснулась бусины под корсажем.

— Сегодня они хотели убить меня при свидетелях.

Значит, дальше будут или быстрее, или тоньше.

И где-то среди тех, кто видел ледяной щит, уже сейчас решают, стоит ли бояться меня… или поклониться раньше времени.

— И что ты выберешь?

Я посмотрела на заснеженный сад за окном.

— Я выберу, чтобы им пришлось делать и то и другое.

К вечеру холод во мне стал другим.

Не тем привычным, который уже успел стать частью этого тела — фоном, болезненной нормой, тонкой ледяной нитью под кожей. И не тем величественным холодом, что поднялся в зимнем саду и послушно встал щитом, когда мне понадобилось выжить.

Теперь это было что-то третье.

Слишком живое.

Слишком близкое к грани.

Словно после покушения лед, однажды признав меня, решил, что дальше спрашивать разрешения уже не обязательно.

Снаружи я держалась.

Вернулась в покои без суеты, позволила лекарю убедиться, что на мне нет ран, выслушала короткий доклад Морвейн о первых допросах в зимнем саду, спокойно распорядилась насчет охраны Илины, замены стеклянных створок и допусков в служебные арки. Я даже села за ужин и заставила себя съесть несколько ложек горячего бульона, чтобы не свалиться позже не от магии, а от банальной телесной слабости.

Но все это время внутри меня медленно нарастало напряжение.

Сначала едва заметно.

Потом ощутимее.

Как если бы под ребрами, там, где жил сердечный узел, начинал вращаться ледяной механизм. Неровно. С рывками. И с каждым оборотом все сильнее.

Я знала этот ритм.

Не по опыту своей прошлой жизни, конечно.

По чужой памяти.

По лекарским записям.

По отголоскам того, как бывшая снежная королева раз за разом теряла равновесие между собой и тем, что жило в ней как сила рода.

Только теперь было хуже.

Потому что тогда магию давили.

А сейчас она просыпалась.

И я не была уверена, что смогу удержать ее так же красиво, как в зимнем саду.

К тому моменту, когда в покоях остались только я, Морвейн и дракон, зеркало у камина уже второй раз за вечер покрылось инеем без всякой видимой причины. Белые узоры ползли по краям стекла, а потом исчезали сами собой. Свечи то ярко вспыхивали, то вдруг начинали гореть ниже, будто воздух в комнате менял плотность.

Лекарь, стоявший у столика с настойками, смотрел на меня так, как смотрят на опасную трещину в плотине: с профессиональным вниманием и очень человеческим нежеланием оказаться рядом, когда все рванет.

— Пульс слишком быстрый, — сказал он, убирая пальцы с моего запястья. — И холод идет не наружу, а кругом.

Если это продолжится, будет выброс.

— Очень ценное наблюдение, — ответила я. — Можно как-то остановить это без предложения “лежать тихо и не чувствовать ничего”?

— Можно ослабить.

Не остановить.

— Чем?

Он покосился на дракона.

Потом на Морвейн.

Потом все же ответил:

— Есть старый способ.

Линию выводят через внешний контур.

Через лед.

Но нужен закрытый простор и тот, кто удержит вас в границах, если отклик станет рвать дальше.

— Нет, — сказал дракон сразу.

Я даже не повернула головы.

— Что именно нет?

— Ты никуда не пойдешь сегодня.

После сада, после покушения, после выброса — нет.

— Очаровательно. Но я спрашивала лекаря, не тебя.

— Я и есть ответ.

Я медленно перевела на него взгляд.

— Как удобно.

Снова.

Морвейн тихо произнесла:

— Спорить можно позже.

Сейчас вопрос в том, сколько у нас времени.

Лекарь будто обрадовался, что кто-то еще умеет говорить о сути.

— Час. Может, меньше, — сказал он. — Уже началось.

Если выброс случится здесь, покои не удержат.

Зеркала лопнут, стены возьмут отклик на себя, а корона может либо закрутить контур обратно слишком резко, либо сорвать часть памяти.

Нет.

Только не память снова.

У меня внутри все похолодело еще сильнее — почти до ясности.

— Значит, нужен внешний контур, — сказала я.

— Да, — кивнул лекарь. — Лучше всего — ледяной двор или северная открытая галерея.

Но не сад. Там слишком много стекла и слишком мало настоящего камня.

— Никаких дворов, — сказал дракон. — Снаружи тебя сейчас слишком легко достать.

— Тогда галерея, — отрезала я.

Он повернулся ко мне резко.

— Ты вообще слышишь, что происходит? Тебя только что пытались убить при людях.

— Именно поэтому я не собираюсь дожидаться, пока меня добьет собственная магия в спальне.

— Ты не контролируешь ее.

— Значит, буду учиться.