— Потому что трон — это не только кресло в зале, — ответила я. — Это еще и те, кто открывает двери, носит письма, топит печи, меняет замки и знает, где в стенах прячут прошлое.

Ты правил сверху. А я начинаю снизу.

Посмотрим, чья часть дворца окажется живучее.

Я вышла, не дожидаясь ответа.

Коридор встретил меня холодом и тишиной, но внутри меня уже двигалось другое — почти азарт.

Ночной поход.

Новая ловушка.

Его обещание не опоздать.

И главное — тот взгляд, который я увидела у него впервые.

Да.

Он боится.

Не меня как женщину.

Не меня как королеву.

Не даже меня как носительницу опасной памяти.

Он боится, что если я дойду до конца этой дороги без него, то назад уже не вернусь в ту форму, в которой он хоть что-то еще способен был удержать.

Поздно.

Я уже не возвращаюсь.

И когда я дошла до своих покоев, зеркало у камина снова дрогнуло инеем.

На стекле проступили всего два слова:

Проверь кровь.

Я смотрела на них, пока буквы медленно таяли.

Проверь кровь.

Не дневник.

Не ключ.

Не хранилище.

Кровь.

Очень хорошо.

Значит, ночь обещает быть еще интереснее, чем я рассчитывала.

До ночи оставалось несколько часов.

Именно те часы, которые в любом дворце опаснее самой ночи.

Днем люди еще заняты делами, приемами, бумагами, чужими лицами и собственными обязанностями. Ночью многое решает скрытность, скорость и храбрость. А вот между ними — в этом вязком промежутке перед сумерками — успевает случиться все самое подлое. Слухи находят нужные уши. Приказы отдаются шепотом. Слуги меняют маршруты. Лакеи начинают смотреть не туда. Лекари получают странные просьбы. Женщины улыбаются слишком мягко. Мужчины — слишком своевременно.

Иными словами, идеальное время для удара.

Я знала это еще до того, как вернулась в свои покои.

Но все равно почувствовала: что-то уже сдвинулось.

Не в стенах. В воздухе.

Слуги стали двигаться быстрее и тише. В коридоре за дверью слишком долго слышались одни и те же шаги, словно кто-то проходил мимо не по делу, а проверяя, на месте ли я. Илина, принесшая мне чай и сменное платье, была бледнее обычного и дважды чуть не уронила поднос.

Я дождалась, пока она закончит раскладывать вещи, и только тогда спросила:

— Что случилось?

Она вздрогнула так, будто я застала ее на преступлении.

— Н-ничего, ваше величество.

— Тогда ты дрожишь от счастья.

— Простите…

Я поставила чашку обратно на стол.

— Илина. Если мне еще раз солгут в лицо в этом доме, я начну брать плату натурой. Например, чьим-нибудь спокойствием. Говори.

Она сглотнула. Глаза метнулись к двери.

— Внизу говорят… — выдохнула она. — Внизу и наверху. Все уже говорят.

— О чем?

— Что у вас снова приступ.

Что вы спустились в нижние службы не по своей воле.

Что вас туда… потянула болезнь.

Что вы открываете стены и разговариваете сами с собой.

Я медленно откинулась на спинку кресла.

Вот оно.

Не прямой удар по власти.

Пока нет.

Удар по вменяемости.

Очень тонко. Очень красиво. Очень в стиле женщины, которая понимает: если нельзя сразу выбить корону, надо сделать так, чтобы всякий, кто смотрит на королеву, видел не угрозу, а разлад.

— Кто пустил это первым? — спросила я.

— Не знаю, ваше величество.

Но на кухнях шепчут, что одна из лекарских помощниц слышала от кого-то из западного крыла… а в верхних коридорах уже говорят, будто вы в галереях видите то, чего нет.

Губы сами собой чуть дрогнули в холодной усмешке.

Конечно.

Не «королева вернула себе силу».

Не «королева открывает старые печати».

А «королева снова видит то, чего нет».

Как удобно.

Старое платье из того же шкафа: истощение, приступы, нестабильность, провалы памяти.

Теперь к нему просто пришили новый подол из шепотов.

— Хорошо, — сказала я.

Илина моргнула.

— Ваше величество?

— Я сказала: хорошо. Это значит, что ударили туда, где больнее, чем им хотелось бы. А значит, я действительно начала мешать.

Она явно не поняла, как можно так спокойно принять новость о собственной якобы растущей безумности. Но в этом и была разница между мной и той женщиной, которую они привыкли ломать: я не собиралась оправдываться до того, как меня официально обвинят.

Оправдания всегда пахнут слабостью.

Даже если человек невиновен.

— Кто сегодня приходит в мои покои? — спросила я.

— Лекарь… возможно, его помощница.

Леди Морвейн велела еще подготовить ужин.

И… — Она снова запнулась.

— И?

— Леди Эйлера передала через горничную редкий настой для ваших висков. Сказала, что он хорошо помогает при нервных болях после магического срыва.

Вот и второй ход.

Не только слух.

Еще и забота.

Беспроигрышная комбинация для красивой соперницы: сначала пустить шепот, что королева нестабильна, а потом великодушно прислать лекарство, как доброй женщине, страдающей от собственных припадков.

Я медленно подняла взгляд на Илину.

— Где этот настой?

— В малой гостиной, на столике. Я… я не трогала.

— И правильно.

Я встала и прошла в смежную комнату.

На серебряном подносе стоял изящный флакон темного стекла. Рядом — маленькая записка, сложенная слишком аккуратно, чтобы быть случайной.

Я развернула ее.

Иногда женщина женщине нужнее, чем гордый король своей правде.

Для облегчения боли.

Э.

Какая редкая дрянь.

Я поднесла флакон к свету. Жидкость внутри была густой, с темным янтарным отблеском. Пахло приятно — пряно, тепло, успокаивающе. Если бы я была наивнее или слабее, такой подарок мог бы показаться почти жестом мира.