В куда более опасную форму.

После поздней честности.

После ревности.

После признания про единственную, кого он хотел.

После того, как я сама уже слишком долго хожу по краю между “это не время” и “сколько еще можно делать вид”.

Очень.

Очень плохой момент.

— К тому, что мы оба слишком устали, — сказала я. — Слишком злы. Слишком близко стоим к правде.

И именно поэтому любое тепло сейчас будет не спасением, а ошибкой.

— А если не ошибкой?

— Тогда катастрофой.

Он почти усмехнулся.

Почти безрадостно.

— Ты умеешь подбирать обнадеживающие варианты.

— Это мой дар.

Он сделал еще шаг.

Теперь между нами оставалось так мало воздуха, что я чувствовала тепло его дыхания.

А еще — то странное движение под кожей, не совсем магическое и не совсем телесное, когда старая связка, новый страх, ревность и правда начинают говорить одним языком.

Плохо.

Очень плохо.

Я не отступила.

И это тоже было ошибкой.

Потому что именно в этот момент я увидела, как в его лице исчезает последняя защита. Не король. Не якорь. Не мужчина, который пытается быть разумным.

Просто он.

Усталый.

Злой.

Слишком долго державший в себе огонь под правильной дозой чужого холода.

И теперь стоящий так близко, что любое слово уже хуже молчания.

— Я не хочу больше говорить о ней как о прошлом времени, — сказал он тихо. — Ни о тебе. Ни о ней.

Не знаю, где именно вы срослись и где еще нет.

Но когда я смотрю сейчас, я уже не могу разделить это так, как мне было удобно раньше.

Сердце ударило больно.

Не потому, что я не понимала.

Потому, что слишком хорошо понимала.

— Ты опять выбираешь страшную честность в самый неподходящий момент, — прошептала я.

— У меня, кажется, с подходящими уже давно плохо.

Да.

Именно.

Я закрыла глаза на секунду.

Только на секунду.

И когда открыла, он был еще ближе.

Лед под ребрами шевельнулся.

Не как угроза.

Как отклик.

Ненавижу.

— Не смей думать, что если сейчас коснешься меня, то это решит хоть что-то, — сказала я очень тихо.

— Я не думаю, что решит.

Я думаю, что если сейчас не коснусь, мы оба будем врать себе еще неделю.

Вот это уже было почти невыносимо.

Потому что правда.

Потому что слишком поздно.

Потому что слишком рано.

Потому что Лиора.

Потому что кровь.

Потому что дым все еще на нашей одежде.

Потому что я все еще не знала, где заканчиваюсь я и где начинается та женщина, которую он когда-то любил, ломал, терял, защищал и предавал одним и тем же движением.

И именно поэтому я должна была отойти.

Сказать что-то резкое.

Разбить момент словом.

Но не успела.

Потому что он поднял руку и коснулся моего лица.

Не рта.

Не шеи.

Не так, как мужчина, который берет то, чего хочет.

Гораздо хуже.

Очень осторожно.

Как будто боялся спугнуть не меня — саму возможность того, что я все еще стою здесь и не оттолкнула.

У меня перехватило дыхание.

Лед в окне рядом пошел тонким узором.

Прямо в такт.

— Боже, — выдохнула я. — Какой же ты…

— Поздний? — подсказал он почти шепотом.

— Да.

На секунду его лоб почти коснулся моего.

Почти.

И я уже знала: если это случится, если расстояние исчезнет еще на волос, назад мы не соберем ничего в прежний порядок.

Лед на его губах —

эта мысль пришла так внезапно и так ясно, будто сама магия решила назвать момент раньше меня.

Если поцелую сейчас, почувствую не только мужчину.

Почувствую всю эту страшную смесь:

прошлую женщину,

его вину,

мою злость,

дом,

корону,

старую ложь и новый голод правды.

Катастрофа.

Как я и сказала.

И я все равно не двигалась.

Потому что иногда человек уже знает, что делает ошибку, и продолжает стоять, как зачарованный, просто чтобы проверить, насколько сладким бывает падение с края.

Он уже почти коснулся.

Уже почти.

И в этот момент из внутреннего коридора донесся крик.

Женский.

Резкий.

Обрезанный на полуслове.

Мы оба отшатнулись одновременно.

Будто нас хлестнули ледяной водой.

Дверь распахнулась раньше, чем я успела что-то сказать. На пороге появилась Илина — белая как полотно, с расширенными глазами.

— Ваше величество!.. — выдохнула она. — Простите… но Силья…

Она… она мертва.

Воздух в галерее умер сразу.

Ни поцелуя.

Ни разговора.

Ни даже остатка тепла.

Только работа.

Только удар.

Только мгновенное понимание:

они пришли быстрее, чем мы.

И заткнули рот той, что уже начала говорить.

Я была у двери раньше, чем осознала движение.

Он — рядом.

Разумеется.

— Как? — спросила я на ходу.

— Лекарь вышел за настоем… всего на минуту… — Илина едва не задыхалась сама. — Когда вернулся, Силья уже… уже…

На шее след. И снег на губах, ваше величество…

Снег на губах.

Ледяное убийство.

Тихое.

Точное.

Без крови.

Очень красиво.

Очень по-дворцовому.

Очень хочу убить всех.

Комната, где держали Силью, была всего в двух коридорах отсюда.

Когда мы влетели внутрь, Морвейн уже стояла у кровати, а лекарь — над телом с лицом человека, который успел понять ровно столько, чтобы захотеть бросить профессию и уехать в монастырь.

Силья лежала на спине.

Глаза полузакрыты.

Губы посинели.

На ресницах — тонкая пыль инея, будто смерть пришла к ней не как удавка, а как поцелуй зимы.

На шее действительно был след.

Не от пальцев.

Тонкая белая полоска.

Как если бы кто-то приложил к коже ледяную нить и остановил дыхание изнутри.