Вошла.

Положила на стол сверток.

Тяжелый.

Темный.

Перевязанный обычной серой тесьмой.

Каэл сразу поднял голову.

Я посмотрела на Морвейн.

— Нашли?

— Да.

Тройное дно.

Под косметическими футлярами и старой лентой для масок.

Внутри — бумаги, два маршрута, одна ведомость на ткань без герба, список имен и маленький флакон.

Флакон я не открывала.

Хорошо.

Умница.

— Дверь заметили?

— Нет.

Силья пока думает, что ключ все еще у Эйлеры.

Еще лучше.

Я встала из-за стола.

Подошла ближе.

Развязала тесьму.

Пальцы уже знали, что сейчас будет больно. Не физически. Хуже — ясно.

Внутри лежали:

сверток бумаг,

тонкая книга без названия,

записка на отдельном листе,

и маленький темный флакон — почти такой же, как тот настой для меня.

Только этот был подписан сухой, аккуратной рукой:

Для удержания огня в допустимой границе.

Только капля.

Не повторять чаще одного раза в семь дней.

Я почувствовала, как напротив меня Каэл стал неподвижнее.

Он не лез с вопросами.

Слишком умен.

Но уже понял, что попал в центр чего-то очень личного и очень грязного.

Я взяла записку.

Там было всего две строки.

Если он снова станет смотреть на нее как мужчина, а не как король, дай это вечером с вином.

Холод удержится дольше.

Без подписи.

Но внизу — та же маленькая чернильная метка, что и на нескольких маршрутах.

Ревна.

Комната словно сузилась.

Слова были простые.

Почти бытовые.

И от этого чудовищные.

Не большой заговор.

Не торжественное решение ради трона.

Просто: если он снова станет смотреть как мужчина — дай ему настой.

Холод удержится дольше.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом открыла.

— Морвейн, — сказала тихо. — Он где?

Она поняла сразу, о ком речь.

— В малом зале с людьми внешней стражи.

Распоряжения по пепельному маршруту.

Я кивнула.

Слишком резко.

— Каэл.

— Да, ваше величество?

— Останьтесь здесь.

Ничего не трогайте.

Если кто-то войдет кроме Морвейн, не геройствуйте.

Сначала выживите, потом возмущайтесь.

Он чуть склонил голову.

— Понял.

Я взяла записку и флакон.

И пошла к дракону.

Дорогу до малого зала я не помнила.

Только холод.

И злость.

Не вспышечную.

Не хаотичную.

Ту страшную холодную ярость, которая приходит, когда понимаешь: какое-то чувство в человеке ломали не одним большим ударом, а мелкой, регулярной дрессировкой.

Каплями.

Неделями.

Вечерами.

С вином.

Не давая себе разогреться.

Не давая себе стать живым.

Очень.

Очень красиво.

Если ты чудовище.

У дверей зала стража расступилась мгновенно.

Он стоял у длинного стола, склонившись над картой.

Еще двое людей из внешней охраны были рядом, но, увидев мое лицо, он уже понял: что-то не так.

— Оставьте нас, — сказал он сразу.

Стража вышла.

Дверь закрылась.

Он обернулся ко мне полностью.

— Что случилось?

Я не ответила.

Подошла к столу.

Положила перед ним сначала флакон.

Потом записку.

Он опустил взгляд.

Прочитал первую строку.

Потом вторую.

И я буквально увидела, как у человека меняется лицо, когда правда попадает не в разум, а прямо под ребра.

Сначала — непонимание.

Потом узнавание.

Потом ярость.

Такая тихая и такая страшная, что даже воздух в комнате стал тяжелее.

Он взял флакон.

Медленно.

Так, будто боялся, что если сожмет сильнее, стекло лопнет у него в руке.

— Где это нашли? — спросил.

Голос глухой.

Почти незнакомый.

— В сундуке Эйлеры.

Среди ее страховок.

Ревна оставляла ей подобные вещи, чтобы она знала, чем именно вас держали в нужной температуре.

Он ничего не сказал.

Смотрел на записку так долго, что мне на секунду стало страшно уже не за Ревну.

За сам зал.

— Ты узнаешь? — спросила я.

Он перевел взгляд на меня.

Очень медленно.

— Да.

Всего одно слово.

Но в нем было столько темного, старого ужаса, что я невольно выпрямилась сильнее.

— Когда? — спросила я.

— Не сразу.

Сначала я думал, что это обычные успокаивающие смеси храмовой службы.

После Лиоры я почти не спал.

Меня шатало.

Иногда срывало в жар.

Потом… — он опустил взгляд на флакон, — потом было чувство, что холод возвращается слишком ровно.

Слишком искусственно.

Но я не проверял.

Потому что мне было удобно думать, что это просто самоконтроль.

Что я наконец научился держать себя.

Я горько усмехнулась.

— А тебя, оказывается, просто поили правильной дозой чужой необходимости.

Он резко поднял голову.

— Да.

Не спор.

Не защита.

Признание.

Он поставил флакон обратно.

Очень аккуратно.

Как будто именно аккуратность удерживала его от другого жеста — швырнуть, сжечь, разбить, убить.

— Кто еще знал? — спросил.

— Пока точно: Ревна.

Эйлера знала, что такие настои существуют, и один раз, по ее словам, дала тебе один из ранних вариантов. Тогда еще не понимая масштаба.

После этого уже боялась.

Но в системе осталась.

Он прикрыл глаза.

И когда снова открыл, они были почти черными.

— Она сама тебе это сказала?

— Да.