— Почему?

— Потому что я пришла к ней не как обиженная жена.

Как женщина, которая уже знает, что ее собирались использовать как переход.

И предложила выбор: говорить или умирать пешкой.

На секунду в лице его мелькнуло что-то вроде мрачного одобрения.

Сразу исчезло.

Уступив месту другому.

— Значит, холод между нами держали не только моим страхом, — сказал он. — Его еще и подправляли.

Подкармливали.

Следили, чтобы я не срывался в…

Он замолчал.

Я подошла ближе.

Совсем немного.

— В что? — спросила тихо.

Он посмотрел прямо на меня.

— В тебя.

Слова повисли между нами тяжело и почти материально.

И вот это было, пожалуй, хуже всего.

Не то, что он признал чувство.

Не то, что его гасили.

А то, как обыденно, почти технологично это делали.

Как если бы мужчина, начавший слишком живо смотреть на собственную жену, был просто перегретым механизмом, которому нужна корректирующая капля.

У меня сжались пальцы.

До боли.

— Они очень боялись, что ты выберешь не долг, — сказала я.

— Да.

— А ты думал, что выбираешь холод сам.

— Да.

— Боже.

Он отошел к окну.

Резко.

Слишком резко.

Уперся ладонями в каменный подоконник.

Я не пошла за ним сразу.

Потому что видела:

в нем сейчас сражаются не только ярость и стыд.

Там еще и рухнуло что-то очень мужское, очень внутреннее — уверенность, что даже в своих худших решениях ты все-таки оставался собой, а не был подправляемой фигурой на чужой доске.

Очень страшное осознание.

Очень знакомое мне по-своему.

— Я должен был заметить, — произнес он хрипло, не оборачиваясь.

— Да.

Он резко повернул голову.

Наверное, ждал утешения.

Ошибся.

Я выдержала его взгляд.

— Да, — повторила спокойно. — Должен был.

Так же как я должна была заметить, что меня медленно выедают.

Так же как она должна была понять раньше, что ее сердце уже не только ее.

Мы все здесь что-то должны были заметить раньше.

Это не отменяет правды.

Он смотрел еще секунду.

Потом кивнул.

Один раз.

— Хорошо.

Спасибо.

Я почти устало усмехнулась.

— Не благодари.

Я просто устала спасать мужское самолюбие там, где речь идет о ребенке и о моей памяти.

На этот раз он принял и это.

Очень медленно выдохнул.

Потом отошел от окна и снова посмотрел на флакон.

— Сколько лет? — спросил сам у себя.

Потом уже мне: — Как долго, по-твоему?

— Не знаю.

Но достаточно, чтобы это стало ритмом.

Не ежедневным.

Тем хуже — периодическим.

Когда риск, что ты слишком оживешь, становился выше.

После Лиоры.

После первых приступов у нее.

Возможно, перед важными советами, зимними обрядами, периодами, когда вы оставались ближе…

Я не договорила.

Потому что он и так понял.

Именно это было мерзко:

не постоянное одурманивание.

Коррекция в нужные моменты.

Капля.

Раз в семь дней.

Когда надо удержать огонь в допустимой границе.

Он сел в кресло почти тяжело.

Как человек, который вдруг устал не за день — за годы.

— Знаешь, что самое отвратительное? — спросил он.

— Могу предложить десяток вариантов.

— Я помню некоторые вечера, — сказал он, глядя не на меня, а в пространство между нами. — Очень ясно.

Как мне хотелось прийти к ней.

К вам.

Не важно.

Как хотелось просто перестать быть королем хотя бы на одну ночь.

А потом вдруг становилось ровнее.

Холоднее.

Я думал: значит, все правильно.

Значит, я справился.

Значит, не подвел.

Он усмехнулся.

Коротко.

Почти с ненавистью к себе.

— А оказывается, меня просто снова подкормили верной дозой послушания.

Я подошла ближе.

Остановилась напротив.

— Нет, — сказала тихо. — Тебя подкормили не послушанием.

Тебя подкормили ложью о том, что холод — это зрелость.

Он поднял на меня взгляд.

Вот.

Наконец.

Это легло туда, куда надо.

Потому что дело было не в слабости, не в дурмане как таковом.

А в том, что его внутренний механизм годами учили считать остывание достоинством.

И если к такой конструкции вовремя подмешивать правильную каплю —

человек уже сам начинает славить клетку как силу.

Он молчал.

Потом вдруг спросил:

— Ты действительно думаешь, что без этого…

между нами могло быть иначе?

Очень опасный вопрос.

Очень.

Потому что на него нет безопасного ответа.

Я могла бы сказать “нет” и защитить себя.

Могла бы сказать “да” и разрушить слишком многое сразу.

Могла бы уйти от прямоты.

Но поздний разговор уже случился вчера.

И щитов между нами и так осталось слишком мало.

— Я думаю, — сказала медленно, — что между вами могло быть честнее.

Раньше.

Глубже.

Не так изувеченно.

А что из этого родилось бы в итоге — любовь, война, еще одна катастрофа или настоящее…

этого уже никто не узнает.

Потому что вас все время разворачивали от живого к удобному.

Он смотрел очень внимательно.

— А теперь?

Я почувствовала, как под ребрами больно шевельнулся сердечный узел.

Снова это.

Снова туда.

На тонкий лед.

— А теперь не надо задавать вопросы, на которые у нас нет права, пока Лиора не найдена, Ревна жива, а корона все еще ждет, чем именно я заплачу, — ответила тихо.

Он закрыл глаза.

На секунду.

— Справедливо.

— Да.

Тишина.

Потом он взял записку еще раз.

Скомкал в кулаке.

Очень медленно.