Я кивала, стараясь вникнуть в каждое слово, но душа моя рвалась наружу, к тому гулу, что проникал сюда даже сквозь стены.

— Ваше сиятельство… а далеко ли отсюда цех шлифовки? — не удержалась я, и тут же мысленно отругала себя за длинный язык.

Граф остановился и пристально посмотрел на меня пронзительным, изучающим взглядом.

— Почему вы спрашиваете именно о шлифовке, мадемуазель? — спросил он тихо. — Вам знакомо это ремесло?

В его глазах читался живой, неподдельный интерес.

— Мой родитель прежде состоял резчиком у Мальцова, — тихо ответила я, потупив взгляд.

— Почему прежде? — мгновенно отозвался граф.

— Он скончался…

Вероятно, я выглядела настолько несчастной, что граф Туршинский сжалился надо мной. Он лично провел меня в специальную комнату при заводе, где хранились образцы всей выпускаемой продукции. И едва я переступила её порог, то замерла как вкопанная.

Посреди комнаты стояла ваза с таким прекрасным букетом, что сердце мое заныло от давней щемящей грусти. Хрустальные цветы!

Словно услышав мои мысли, солнечный луч заиграл в их гранях, рождая на их лепестках радужные зайчики.

Странно, но это очень напоминало работу из музея моего родного города, Разумея Васильева. Рука мастера чувствовалась в каждом изгибе, в каждой прожилочке на листьях. О других выставленных здесь, бесспорно, красивых изделиях я уже не могла думать...

— Вам приглянулся сей букет? — раздался рядом голос графа. Я вздрогнула, не в силах оторвать глаз от цветов, которые напоминали мне о моей прошлой жизни. — Это работа моего лучшего мастера, Любимова. Когда- то я переманил его у Мальцова за немалые деньги.

— Любимова? — прошептала я, наконец обернувшись к нему. — Но… позвольте, ваше сиятельство… разве это не работа Разумея Васильева?

Граф приподнял бровь, явно удивленный моей осведомленностью.

— Отец его, действительно, был Васильев — мастер необычайный. Но сын, после освобождения из крепостных, взял фамилию Любимов. — Он внимательно посмотрел на меня. — А вам, мадемуазель, откуда известно о Васильеве-старшем?

Я потупила взор.

— Родитель мой рассказывал о работах здешних мастеров, ваше сиятельство. Говорил, что Васильев имел редкостный дар… — солгала я, чувствуя, как горят щеки.

Граф медленно кивнул, но в его взгляде читалось недоверие, смешанное с любопытством.

— Удивительно… вы меня поразили, мадемуазель Вяземская, — протянул он, и тут же добавил: — К сожалению, отцовского гения в Любимове нет. Техника есть, но души… той самой, что была в работах его отца, недостает. Взять хотя бы его знаменитый букет в зеленой вазе.

Я снова взглянула на хрустальные цветы. Да, теперь, присмотревшись, я видела: работа была безупречной, но в ней не было той живой трепетности, что заставляла замирать сердце. Может, все дело в том, что тот букет создавал любящий отец для своей умирающей дочери?

Мне сразу же вспомнилась история создания того хрустального букета, которая напоминала больше красивую сказку. Но я-то знала, что все это было реальностью, просто отцовская любовь сотворила настоящее чудо…

Однажды зимой у крепостного мастера Гусевского завода Разумея Васильева заболела дочь. У неё было тяжелейшее воспаление легких, что в то время приводило к неминуемой смерти. От жара она бредила, вспоминая летний луг и цветы. А приходя в себя, она шептала: «Хочу лета… чтобы цвели цветы…».

Тогда её отец отправился на завод и за одну ночь создал для неё чудо: из раскаленного стекла он выдул и вытянул щипцами целый букет хрупких хрустальных цветов. То была гутная техника — сложная, требующая недюжинной силы и мастерства, ведь каждое движение нужно было успеть сделать, пока стекло еще не остыло.

И это действительно стало чудом, ведь увидев наутро сверкающий букет, девочка стала поправляться! А слух об её чудесном исцелении разнесся по поселку и дошел до заводчика.

К сожалению, в итоге он забрал хрустальный букет для своей образцовой комнаты, чтобы показывать его всему миру как диковинку. Так что этим цветам уже больше ста лет, и ими сейчас любуются люди двадцать первого века…

Мне вдруг страстно захотелось увидеть в глазах Туршинского тот самый живой интерес, что вспыхнул там минуту назад. И желание это было таким острым и внезапным, что слова сорвались с губ сами, прежде чем я успела их обдумать.

— Ваше сиятельство… а вам известна история того букета? — тихо спросила я.

— История? — он вопросительно поднял бровь. — Полагаю, мастер трудился по заказу. Как и над прочими вещами.

— О нет… — я покачала головой.

И, неожиданно для меня самой, вся история Разумея и его дочери выплеснулась из меня подобно расплавленному хрусталю.

Я говорила о болезни девочки, об её мечтах о лете, отчаянной ночи мастера у горна, о чудесном выздоровлении ребенка… Мой голос дрожал от волнения, и я боялась взглянуть на графа, ожидая насмешки.

А когда я замолчала, в комнате повисла тишина… Но я все же набралась храбрости и подняла на графа глаза.

Туршинский стоял, не сводя с меня задумчивого взгляда. Его лицо было серьезным, но в глубине темных глаз светилось что-то новое…

— Кто вы на самом деле, мадемуазель Вяземская? — произнес он тихо, и в его голосе я не услышала ни насмешки, ни подозрения. Зато было восхищение, которое он тщетно пытался скрыть за маской холодности.

Композиция «Стеклянный букет». 1830-е гг. Васильев Разумей,

стекло бесцветное, стекло цветное, металл, дерево; выдувание в форму, техника гутная, золочение межстенное, работа токарная.

Место создания — Владимирская губ., Меленковский уезд, пос. Гусь-Хрустальный.

Букет хрустальный, автор — Михаил Любимов.

Примечание: у Разумея Васильева действительно было два сына, которые тоже стали мастерами Гусевской хрустальной фабрики как и их отец. А что касается букета... это фантазия автора.

Домой я возвращалась под большим впечатлением. А в голове все еще звучал тихий голос Туршинского: «Кто вы на самом деле, мадемуазель Вяземская?» Наверное, поэтому сердце отдавалось в ушах так, что я не слышала даже стука колес проезжающих мимо карет.

Какая же замечательная у них образцовая комната! А какие там диковинные вещи! И сам завод, что виднелся за высоким забором… Но попросить его провести меня туда я, разумеется, не осмелилась, о чем сейчас сильно жалела.

Но все эти восторженные мысли разом вылетели из головы, едва я переступила порог лазарета. Ведь первым делом я, разумеется, направилась к Феденьке. И мне хватило одного только взгляда на него, чтобы понять — дело плохо.

Мальчик снова лежал в жару, дыхание его было прерывистым и свистящим. А когда я осторожно заглянула ему в рот, то у меня аж потемнело в глазах от ужаса — его воспаленные гланды сильно распухли. Да так, что почти сомкнулись, оставляя в детском горлышке лишь крошечный просвет. Беда, да и только! Понятно теперь, почему ему так трудно дышать!

Но я и не думала опускать руки. Весь день я не отходила от мальчика, помогая ему делать полоскания, ставила ему компрессы, давала те новые микстуры, что появились у нас благодаря милости графа Туршинского. И так целую неделю.

Я выбивалась из сил, надеясь увидеть улучшение, и поначалу мне казалось, что воспаление отступает. Потому что жар спадал, и Феденьке становилось заметно легче. Но проходило немного времени, и болезнь возвращалась с новой силой, будто этого несчастного сироту преследовал какой-то злой рок.

Мальчик слабел с каждым таким приступом, и я уже не могла этого выносить. Ведь в его усталых глазах читался уже не детский испуг, а тихая покорность. Феденька даже уже не плакал, мальчонка лишь неподвижно лежал и глядел в потолок отрешенным взглядом... Это было для меня страшнее любого плача.