Не считая, конечно, главного. Интимной близости между нами не было вовсе. Арсений даже намека не делал на то, чтобы стать мне настоящим, полноценным мужем.

При этом его поведение было безупречно. Он стучал, прежде чем войти в мою спальню, даже днем. Его рука, помогавшая мне выйти из кареты, касалась моей с такой осторожной быстротой, словно он боялся обжечься.

В то же время он одаривал меня изысканными безделушками, цветами, книгами, но в этой щедрости я смутно чувствовала не страсть, а какую-то ледяную, безупречную деликатность. Как будто он расплачивался со мной за спасенного сына, или пытался искупить то зло, которое когда-то мне причинил.

Но его взгляд... Я постоянно ловила его на себе — тяжелый, напряженный, изучающий. Граф следил за мной исподтишка, когда думал, что я не вижу.

Вот и сегодня, когда речь зашла о Егоре, в его глазах вспыхнул не просто гнев, а что-то личное, ранящее. Как будто его задели за живое.

Я уложила наконец заснувшего Васеньку, машинально поправила одеяльце.

В тишине детской эта мысль уже не казалась мне такой безумной. Она обрастала плотью из мелочей: из долгих настороженных взглядов, из внезапной раздражительности, из его желания знать, где и с кем я виделась за прошедший день…

Неужели такое возможно? Неужели за его маской холодного благородства скрывается что-то иное? Что-то, что заставляет его страдать и сводит с ума от одной только мысли, что его жена может улыбаться другому?

От этого открытия у меня перехватило дыхание. Я вышла из детской, чувствуя, как от волнения земля уходит у меня из-под ног…

На следующее утро я спустилась к завтраку, волнуясь как никогда.

«Доброе утро, дорогой», — чуть не сорвалось у меня с языка, но я вовремя себя остановила и лишь тихо поздоровалась.

Арсений отложил газету, и по его лицу я сразу поняла — говорить он будет о чем-то серьезном.

— Настасья, — начал он без предисловий, глядя куда-то мимо меня. — Мне пришло письмо от друга семьи… Моя мать переезжает сюда и будет жить с нами.

У меня внутри всё оборвалось.

Нет, только не это! Еще недавно она называла меня нищенкой, девчонкой с грязного двора, которая посмела зацепиться за её сына. Она плевалась в меня ядом при любом удобном случае!

Мне даже не хотелось вспоминать тот день, что я когда-то провела с графиней под одной крышей. А теперь, когда у меня только-только начало всё налаживаться…

Отчаяние и гнев поднялись во мне с такой силой, что мой голос зазвучал необычно резко и громко. Совсем не по-моему.

— Тогда, Арсений Владимирович… — выпалила я, — снимите для меня с детьми отдельный дом, хоть флигель какой! И мы будем жить там. Поверьте, так всем спокойней будет! Ваша матушка меня за человека не считает, Катеньку она на дух не переносит, а уж что касается Васеньки… — голос мой задрожал, — будь у неё хоть капля желания, она бы давно приехала, чтобы своего единственного кровного внука повидать!

Лицо Арсения сразу же помрачнело.

— Нет, — отрезал он твердо с привычной для него властью. — Моя мать будет жить с нами, под этой крышей. И это окончательно.

Я вскочила с места, не в силах усидеть.

— Нет! Терпеть без конца её шпильки и унижения? Увольте… Я и дня не останусь с ней под одной…

— Постой, Настасья! — резко перебил меня Туршинский, тоже поднимаясь. Его голос прозвучал не только властно, но и… с отчаянной интонацией, которую я в нём раньше не слышала. — Ты же ничего не знаешь… Ты не понимаешь. Она… она сильно изменилась. И я не могу, ты слышишь, не могу оставить её там одну.

— Как же… люди не меняются! — воскликнула я с горькой уверенностью, которую дала мне жизнь. — Нет уж, не верю я в эти перемены! Где уж волку в овечью шкуру перерядиться? Значит, ей теперь это с руки, вот и прикидывается овечкой!

— Нет, Настасья… — устало выдохнул Арсений, проводя рукой по лицу. Вся его решительность куда-то испарилась, осталась только тяжесть. — С ней случилось несчастье. Она упала с лестницы у себя в имении. Доктора говорят — перелом бедренной кости. Это… это очень серьезно. И вероятнее всего, она уже не встанет, никогда.

Я замерла. Мой гнев, такой яростный и справедливый, начал медленно оседать, уступая место холодному, тяжелому пониманию…

Её привезли через несколько дней, когда Арсения не было дома. Внесли в дом на носилках совершенно неподвижную, словно громоздкую мебель.

Она не кричала, не возмущалась — просто лежала, уставившись в потолок тем взглядом, от которого кровь стыла в жилах. Пустые, безумные глаза, и где-то в самой глубине — безудержная ярость…

А когда горничная начала её раздевать, чтобы уложить в постель, мне открылась и вовсе страшная картина. Отчего мне вмиг захотелось уйти отсюда, но я пересилила себя и осталась.

От графини пахло затхлостью и давно немытым телом. Густые, когда-то роскошные волосы свисали грязными, сальными колтунами. А её нижнее бельё… Господи, оно было в ужасном состоянии, и графиня, судя по всему, отчаянно цеплялась за эту грязь, не позволяя его сменить.

В голове моей не укладывалось: как та самая графиня Туршинская — властная, сильная духом и телом женщина, от одного взгляда которой все съёживались, могла так опуститься? Дойти до такого?!

Я сглотнула комок в горле и, собрав всю волю в кулак, решительно шагнула вперед.

— Глаша, — тихо, но твёрдо сказала я служанке. — Сейчас я с силой эти тряпки с неё стащу, и будь что будет. А ты беги, готовь ванну, да погорячее. Надо, чтобы мой муж, когда войдёт, свою матушку в таком непотребстве не застал. Нельзя ему это видеть.

Карета графа загрохотала во дворе уже в глубоких сумерках, когда в доме воцарилась тишина, и старая графиня, наконец, уснула. Чистая, с аккуратно уложенными волосами, опрятно одетая, вымученная и очень уставшая.

Я и сама чувствовала себя так, будто провела день на каторге. Каждая мышца ныла, веки слипались, а в голове стоял гул от её криков, упреков и бесконечного бормотания.

Боже правый, чего мне это стоило… Я сама не понимаю, откуда у меня взялись силы. Но я не позвала горничных, не позволила никому даже взглянуть на неё в таком жалком и неприглядном состоянии.

Пусть лучше видят суровую и невменяемую старуху, чем это беспомощное, сломленное существо, в котором не осталось ничего от династии Туршинских…

— Как матушка? — с порога поинтересовался у меня Арсений и тут же опустил глаза в пол.

Я сразу всё поняла — ему стыдно. За неё, за свою мать, за её состояние… Бедный ты мой. Такая ноша на тебе, а ты ещё и передо мной извиняться готов!

У меня всё внутри сжалось. Поэтому я выдохнула и спокойно ответила:

— Не беспокойся, ваша матушка приняла ванну и теперь отдыхает. Всё в порядке.

Он на секунду замер. Потом медленно поднял на меня глаза.

В его взгляде не было вопроса. В них я видела лишь понимание. Полное и абсолютное. Граф всегда понимал всё с полуслова, а тут и слова-то особые были не нужны.

Он вдруг подошел ко мне и взял мою руку.

Его пальцы были теплыми, немного шершавыми от верховой езды, но само прикосновение — невероятно бережным.

Он поцеловал мне руку с таким видом, будто ему оказала честь сама королева. Но мне показалось, что то был не просто поцелуй, а его беззвучное «прости».

— Благодарю... Настенька, — сказал он тихо, не отпуская моей руки. — За твою чуткость. За то, что не стала… смаковать подробности. Но мне нужно попросить у тебя ещё одну вещь… — продолжал он, глядя на наши соединенные руки. — Терпения. С моей матушкой всегда было непросто, а сейчас и подавно… Но она не настолько злая, она сломленная. И мне очень жаль, что ваша совместная жизнь началось именно так.

— Я всё понимаю... ты не беспокойся!

Он на мгновение задержал мою руку в своей, а затем мягко, как-то нехотя, отпустил...

Этот день стал для моей свекрови переломным. В ней, сломленной женщине будто лопнула последняя перегородка, отделявшая ее от мира. А может, она просто поняла, что я не сдамся. И что моя забота о ней — это не временная милость, а что-то постоянное.