Как ни странно, едва я переступила порог мастерской и погрузилась в привычную суету, боль притупилась, уступив место совсем другим чувствам. Я сразу ушла с головой в работу, отдалась всей душой царящей здесь красоте. И как только я взяла в руки карандаш, у меня сами собой стали рождаться новые узоры для парадного сервиза «Царьграда».

Тонкие извилистые линии словно бы сами складывались в прихотливый орнамент. Вплетаясь в него, появлялись невиданные птицы с расписными хвостами и диковинные цветы, напоминающие то ли восточные лотосы, то ли северные колокольчики. Мысль о том, что эта красота скоро воплотится в фарфоре, заставляла забыть и о ноющей спине, и о тревогах.

Через пару дней, когда скованность в теле поутихла, я решила навестить тётю Машу. Письма письмами, а увидеть родного человека — это совсем другое дело.

Рано утром, чтобы застать её дома, надев свое лучшее платье и пальто, я отправилась в знакомый мне околоток.

— …А я тут проездом, тёть Маш. Решила вот заглянуть, проведать, — сказала я, переступая порог её уютного дома.

Тетка, ясное дело, обрадовалась и засуетилась. После чего она усадила меня за стол, и принялась расспрашивать о здоровье. А я, проклиная Туршинского и свою судьбу, начала ей самозабвенно врать. А что мне еще оставалось делать?!

Но главное испытание меня ждало еще впереди…

— Настенька, родная! Да как ты? Отошла от того случая-то? И с мужем-графом помирилась, поди? А ведь он, оказывается, какой хороший человек! Совсем не распутник, как молва-то про него болтала. Это всё напраслину на него возвели — приняли его кузину за полюбовницу! Вот народ и судачил, а девица та вовсе никакая не блудница была, а родственница его! Может, ты её даже знаешь…

— Да, видались как-то… — пробормотала я, краснея.

— А он, между прочим, сюда, в наш приют приходил, ребятишкам подарки раздавал… — тётя Маша говорила с жаром, и в её глазах светилась неподдельная гордость.

Я же сидела, опустив взгляд, и мысленно благодарила Бога за то, что свет от лампы не падал мне в лицо. Иначе тётка сразу бы прочла на нем всё мое смятение. И все потому, что несмотря на ту боль, которую причинил мне Арсений Туршинский, я чувствовала сейчас странное облегчение.

Выходит, та девушка всего лишь его кузина. Наверное, это о ней он как-то рассказывал, отзываясь о своей кузине как о милом друге… Тетка права, Арсений никогда не был законченным негодяем. Просто судьба распорядилась иначе — встретились мы с ним не в то время и не в том месте, и всё у нас пошло наперекосяк с самого начала.

— Да, граф и ко мне подошёл, при всех, — продолжала тётя, наливая чай, — и говорит: «Не извольте беспокоиться о вашей племяннице, она уже на поправку идет». Вот так-то! Не постеснялся, не побрезговал нашим простым родством.

Я невольно улыбнулась. Значит, он всё же не вычеркнул меня из своей жизни.

От этой мысли на душе стало немного светлее и спокойнее… Попрощавшись с тёткой, я вышла на улицу.

Воздух показался невыносимо холодным, но я была ему рада после духоты теткиного дома.

Улицы всё ещё тонули в предрассветной тьме, но уже были полны жизни — мимо спешили рабочие, торговки с корзинами, извозчики, покрикивающие на лошадей. И этот людской поток казался мне надёжным укрытием.

Я закуталась в пальто и зашагала в сторону завода, задумавшись о Васеньке Богославском и его отце. Поэтому я даже не обратила внимания на промчавшуюся мимо меня карету, запряженную парой резвых лошадей. Я просто не придала этому значения, пока экипаж неожиданно не остановился...

Нет, нет, это кто угодно, но только не он. Что делать Туршинскому в столь ранее время и в этом бедном околотке? Сейчас он наверняка еще пьет свой утренний кофе, вольготно устроившись в кресле…

Эта мысль ненадолго отвлекла меня от невеселых раздумий, но уже в следующую секунду я забыла об этой карете. Но когда её дверца неожиданно распахнулась, и около кареты появился высокий мужской силуэт, у меня зашевелилось нехорошее предчувствие.

— Настасья?! — прорезал вдруг тишину улицы такой знакомый мне голос…

Лёд ужаса в тот же миг сковал мою кровь. И я, не думая, не разбирая дороги, метнулась в ближайший переулок. Боль от незаживших травм пронзила всё мое тело, но страх гнал меня вперед. Мне даже почудилась, что я слышу за собой быстрые шаги.

Неймётся же ему, и как он только умудрился разглядеть меня в такой темноте?! Здесь и фонарей-то почти нет! Вот ведь глазастый какой!

К счастью, я знала эти кривые улочки и грязные проходные дворы лучше его. Нырнув за старый дом, я помчалась через чей-то засыпанный золой двор и свернула в узкий проход между двумя домами.

Сердце бешено колотилось, ноги подкашивались. Но я уже почти не паниковала, рассуждая трезво: если бы Арсений и на самом деле за мной погнался, то он давно бы уже меня поймал. Несмотря ни на что.

Я прижалась спиной к холодной стене. Закрыла глаза и полной грудью вдохнула обжигающий морозный воздух…

Когда я, наконец, выбралась на знакомую дорогу к заводу, уже рассвело.

Страх понемногу отступал — здесь, среди дымящих труб и рабочих бараков, он меня точно не стал бы искать. Но я так и не могла избавиться от гнетущего ощущения. Мне все еще казалось, что из-за каждого угла на меня смотрели его темные, полные гнева глаза.

А когда я наконец очутилась в чертежной, едва переведя дух и пытаясь привести в порядок растрепанные мысли, ко мне подошел Свиягин. Его лицо было серьезным, а в глазах читалось заметное беспокойство.

— Настасья Павловна, — начал он, понизив голос, — только что от управляющего получил распоряжение. Его сиятельство вызывает меня к себе. И речь идет… — он сделал небольшую паузу, — в том числе и о вашей работе для «Царьграда».

Сердце мое снова дрогнуло. Но я промолчала, следя за его движениями.

Свиягин тем временем с необычной тщательностью собрал на столе аккуратную стопку моих эскизов — те самые, над которыми я трудилась в последние дни, и бережно положил их поверх других бумаг, связанных с заказом. Мне же показалось, что он положил туда частичку моей души.

— Понесу ему на утверждение, — тихо сказал он, больше самому себе. И, кивнув мне, направился к выходу, держа в руках эскизы, которые вот-вот должны были предстать перед суровыми глазами моего мужа…

Сердце моё на мгновение ёкнуло от новой, леденящей догадки.

А вдруг Арсений, получив эскизы, захочет лично увидеть

всех, кто будет работать над этим заказом? Ведь он же сам как-то обмолвился, что, бывало, лично беседовал с известными мастерами, чтобы быть в курсе каждого этапа…

Но я тут же отмахнулась от этого страха.

У него же этот завод не единственный! Помимо фарфорового производства, в его владении были и лесопилки на севере губернии, и текстильная мануфактура под Москвой, и даже небольшой металлургический завод на Урале. Не досуг ему ходить по чертежным и вникать в дела каждого художника.

Скорее уж он может вызвать к себе формовщиков или обжигальщиков — тех, кто непосредственно занимается отливкой и обжигом фарфора, от чьего мастерства напрямую зависит качество будущего сервиза.

Тем более, сейчас Туршинский отдавал явное предпочтение именно фарфору, недаром же на территории завода строились новые цеха по его производству. Мне же, честно говоря, была куда ближе душа стекла и хрусталя. Я любила их волшебную прозрачность, игру света и ту самую тонкую, как паутинка, гравировку, которую невозможно повторить на матовой поверхности фарфора…

Не прошло и часа, как Свиягин вернулся. Лицо его было раскрасневшимся от волнения, а глаза горели странной смесью восторга и смущения.

Он подошел ко мне, оглядываясь, не слышит ли кто его, кроме меня.

— Настасья Павловна, — начал он, понизив голос до шепота, — если бы я не дал вам слово сохранить вашу тайну... Не знаю, как и быть! Его сиятельство остался чрезвычайно доволен эскизами. Говорит, что такая работа — честь для всего завода. И даже «наградные» за сервиз мне выдал... — Он с силой сжал свой сюртук в районе кармана. — А я-то знаю, чей это труд! Не привык я получать похвалу и деньги за чужие заслуги!