Как ни странно, но первый блин, вопреки пословице, комом не вышел.

Конечно, это был не шедевр, а лишь пробный образец. Но я дни напролет тренировалась расправлять пропитанные жидкой фарфоровой массой кружевные ленты на деревянной болванке, оттачивая каждое движение. И когда пришло время для настоящей работы с Антоном, пальцы сами помнили нужный нажим и изгиб.

В конце концов Антон собрал для меня хитроумную разборную форму. И, о чудо! После первой же просушки эта форма была аккуратно разобрана, а все детали соединены воедино…

Перед нами стояло хрупкое, невесомое, призрачное творение — основа будущей статуэтки. Еще сырая, еще не обожженная, она уже дышала изяществом и той самой русской душевностью, которую я так хотела поймать.

Под конец я, затаив дыхание, обвивала её ажурной паутиной, пропитанной белой, податливой смесью, и статуэтка снова отправилась в печь…

— Получилось, — прошептала я, увидев плоды нашего труда.

Антон, обычно сдержанный, улыбался сейчас во весь рот, Егор же в восторге хлопал себя по коленям:

— Красота-то какая! Настасья Петровна, да вы волшебница!

Я счастливо улыбнулась…

Моя первая работа — молодая кружевница, склонившаяся над своим диковинным рукоделием. Мы сделали её сидящей на низкой скамеечке, в простом, но нарядном сарафане, складки которого Антон предложил сделать чуть глубже, чтобы они ловили игру света.

Голова, повязанная платочком, была наклонена с трогательной серьезностью. А на её коленях, будто сотканное из утреннего тумана, лежало ажурное, невесомое кружево. Тот самый коклюшечный узор, что я тренировалась воспроизводить столько дней. Теперь оно навеки застыло в фарфоре, хрупкое и изящное, как и сама мечта.

Я вдруг вспомнила о том, что Арсений Туршинский ждал моего послушного возвращения в золотую клетку. Но здесь, в шуме завода, в запахе глины и металла, среди этих простых, но таких талантливых людей, я жила по-настоящему. И это было дороже всех титулов мира.

Увы, но мне предстояло еще одно, не менее важное дело — доложить о наших успехах Свиягину. Который, между прочим, знал о моих планах насчет кружевного фарфора, но всерьез мою затею не воспринимал. Он, должно быть, надеялся, что первая же неудача отобьет у меня охоту к экспериментам, и я вернусь к привычной для меня работе…

На следующий день, когда разговор со Свиягиным был уже позади, я неожиданно столкнулась с Егором возле чертежной.

Он поджидал меня там с подозрительно виноватым видом.

— Настасья Павловна, ради Бога, простите мою самовольность, — выпалил он, не глядя мне в глаза. — Но терпеть такую несправедливость сил моих нет! Вся слава опять Свиягину достанется! А он ведь в этом деле и пальцем не пошевелил, всё вы! — Он неуклюже переступил с ноги на ногу и, глядя на меня затравленным взглядом, добавил: — Можете меня проклинать… но не бойтесь его сиятельства, он строг, да справедлив. Он вас от Карпова защитит, в обиду не даст!

Меня полоснула страшная догадка, но я отказывалась в это верить.

— Егорушка… ты что натворил?! — прошептала я и на ватных ногах вошла в чертежную.

Внутри было непривычно пусто и тихо.

Лишь место за моим чертежным столом было занято.

— Проходите, Настасья Павловна, на свое рабочее место. Не робейте… — Туршинский бросил на меня взгляд, и всё во мне оборвалось. В груди похолодело, а сердце забилось так гулко, что отозвалось у меня в висках.

Весь ужас нашего последнего разговора, ледяная ярость его письма… всё это нахлынуло разом, парализуя мою волю. Отчего я замерла на пороге, не в силах сделать и шага, ощущая себя зверем, попавшим в силки.

Арсений тем временем, с трудом оторвав от меня пристальный уничтожающий взгляд, вновь склонился над разложенными перед ним эскизами на моем столе. Он продолжил разглядывать их с нескрываемым, пристальным любопытством.

Собрав всю свою волю в кулак, я тихо проговорила:

— На свое место не могу, ваше сиятельство… вы его заняли.

— Как же хорошо, что вокруг вас есть добрые люди… — пропустив мое замечание мимо ушей, продолжил Арсений, и голос его начал заметно наливаться сталью. — Защитили вас от мужа-тирана! Ваш дружок прямо так и сказал: «Кто его знает, какие еще гнусности и непотребства он ей делал?»

Мой мир враз сузился до острия его взгляда.

В его глазах, обычно таких проницательных и холодных, теперь бушевала не просто злость. То была не вспышка ярости, а ледяная лава, что вот-вот прорвет тонкую плотину его самообладания…

На меня, как ни странно, нашло полное безразличие. Усталость ли, отчаяние — не знаю, но душа будто одеревенела.

Я понимала лишь одно: отступать некуда, а потому и унижаться перед ним я не намерена. Не дождется!

Страха во мне почти уже не было, я знала, что Туршинский, при всей его суровости, руки на женщину не поднимет. Не такой он человек. В нем еще жила настоящая дворянская закваска: высокомерия и спеси хоть отбавляй, а вот рукоприкладствовать — это никогда.

— Я ничего подобного ему не говорила, — прозвучал мой голос на удивление ровно. — Насчет Карпова он сам изволил додумать. Но Егор Семеныч — самый благородный человек из всех, мною встреченных. Он желал лишь помочь. И если вам вздумается за его доброту мщение чинить… то не ждите от меня ни капли понимания, ваше сиятельство.

Я нарочно выговорила «ваше сиятельство» четко и холодно.

Лицо Туршинского помрачнело еще сильнее.

— Какое ещё «сиятельство»? — отрезал он, и в голосе его зазвенела сталь. — Будьте любезны обращаться ко мне подобающе. Я вам не хозяин и не начальство, я ваш муж.

— А по-моему, и хозяин, и начальство, — заметила спокойно я. — Я ж на вас, как работница, тружусь.

Арсений шагнул ко мне, и взгляд его стал пристальным и жестким.

— Об этом можете забыть. Никакого завода с сего дня для вас не существует. Ваше место в моем, то есть в нашем доме, — тут же поправился Арсений.

Меня словно ледяной водой окатило. Безразличие тут же сгорело в вспышке живого, жгучего протеста.

— Как это — не существует?! — вырвалось у меня, и мой голос уже дрожал от негодования. — Да вы что! Это же… это всё для меня! А я успею и на заводе, и детям внимание уделить — всё смогу! Но без этих эскизов… да я зачахну! Как былинка без света!

Туршинский молчал, слушая мою взволнованную речь, и лицо его было непроницаемо.

— Настасья Павловна, как вы это себе представляете? Супруга графа Туршинского ходит на службу?!

— А как же княгиня Юсупова?! Она и заводами всякими и рудниками управляет! И получше кого другого! А Надежда фон Мекк? Она даже побогаче вас будет! А железные дороги тоже не женское дело… после кончины мужа она вон как повела дела-то!

— Об этом вам пока еще рано говорить, я не собираюсь на тот свет… — хмуро обронил граф и взял в руки мою самую удачную работу.

— И потом… — продолжала я, уже почти не сдерживаясь, — коли вам теперь известно, что все новые эскизы, узоры и росписи — моя рука, так неужели ж вы позволите ими пользоваться, а меня от дела отстраните? Это ж… бесчестно выйдет! А вы про дворянскую честь так любите рассуждать! Да и не найдете вы мне замены, — добавила я с вызовом, безо всякой ложной скромности. — И не могу я бросить на полпути дело свое с кружевным фарфором, мой батюшка не так меня воспитывал…

Туршинский выслушал меня, не перебивая. А когда я закончила, в кабинете повисло тяжелое молчание.

— Настасья, вы сейчас говорите не как моя супруга, а как взбунтовавшаяся мастеровая. О чести завода и моей собственной я позабочусь и без ваших напоминаний. А ваше «всё» отныне — это дом и дети, — тоном не терпящим препирательств произнес Арсений, отчего у меня угасла всякая надежда на его благосклонность. Но в ту же секунду его взгляд вновь вернулся к моим эскизам фарфоровых статуэток… — Но я не могу не согласиться с тем, что на данном этапе вас нельзя отстранять от дела…

Он замолчал, и в этой оглушительной тишине стук настенных часов показался мне раскатисто громким.