Сердце мое забилось уже от совсем иного чувства — острой, сладкой радости. Признание Туршинского, человека с безупречным вкусом, тонкого ценителя красоты, значило для меня куда больше, чем любые деньги.

— Полно вам, Павел Дмитриевич, — успокоила я его, стараясь, чтобы голос не дрожал от переполнявших меня чувств. — Вы ведь очень рискуете, меня покрывая. Потому эти деньги — по совести ваши. Вы их заслужили сполна.

Свиягин долго отнекивался, мялся и, наконец, выпалил:

— Так не пойдет, не по-божески это. Давайте хоть часть, половину, берите! Я с чужим добром в кармане ходить не могу!

— Денег мне не надо, — твердо ответила я. — Сделайте мне лучше одолжение, устройте мне пару выходных дней. Скажите, что мне к родственникам в деревню нужно съездить, по неотложным делам.

На самом же деле я планировала сначала заехать в Богославенск к Дарье. Хотела расспросить её: наведывался ли туда граф, не задавал ли вопросов о Васеньке? А если нет… тогда уже самой держать путь в село Озерный Стан. Найти ту самую кормилицу и взглянуть на мальчонку своими глазами…

Свиягин, видя мою решимость, тяжко вздохнул, но спорить не стал.

— Ладно, так тому и быть. А я улажу с управляющим. Только смотрите, будьте осторожны.

— Благодарствую вам! — искренне сказала я. — Очень вы меня выручаете, Павел Дмитриевич…

На том и порешили. Свиягин, хоть и не успокоился до конца, но убрал руку от кармана, а я с облегчением начала обдумывать свое скорое путешествие. Павел Дмитриевич тем временем пошел к двери, но на пороге чертежной вдруг обернулся.

Не успела я опомниться, как он уже стоял возле меня, и в его глазах плясали опасные для меня огоньки.

— Вы очень загадочная женщина, Настасья Павловна, я не перестаю вами восхищаться. И если бы я не был заинтересован в вас как в художнике, то я бы точно заставил вас относиться ко мне по-другому...

Меня будто холодной водой окатило. Я сразу вспомнила нашу первую встречу, и его взгляд пропитанный похотью, который выдавал в нем охотника до женского пола. Ведь он тогда не постеснялся нас, уборщиц, оглядел каждую с ног до головы…

— Полно вам, Павел Дмитриевич, — ответила я, отводя глаза. — У вас ведь семья, детки… Да и я сама несвободная, как-никак.

— Вы же от мужа-то сбежали! — настаивал он, сделав ко мне шаг. И если бы в чертежной сейчас не было других работников, я бы не на шутку испугалась.

— Сбежала, так что ж с того? — голос мой дрогнул от нахлынувшей обиды. — От этого я гулящей не стала, чтобы каждый мог ко мне приставать!

Свиягин сокрушенно покачал головой и с досадой выдохнул:

— Иногда я жалею, что познакомился с вами при таких обстоятельствах…

Ошарашенная, я невольно стала оглядываться.

На мое счастье, остальные художники были поглощены работой, никому не было до меня дела.

Не в силах оставаться здесь после этого неприятного разговора, я, сама того не осознавая, снова направилась в гутный цех. Но мне нужно было увидеть спокойное, доброе лицо, услышать простые слова…

Как всегда, Егор был мне несказанно рад, и он даже не пытался этого скрыть.

Увидев меня, он отошел от печи, и всё его лицо озарилось такой теплой, открытой улыбкой, что на сердце сразу стало легче.

— Настасья Павловна! Какими судьбами? — спросил он, подходя.

В его глазах читался неподдельный интерес, и ни капли того похотливого блеска, что был у Свиягина.

— Да так, по делу… — соврала я, чувствуя, как краснею. Но мы оба прекрасно понимали, что никакого дела у меня здесь не было.

А когда я уже собралась с духом, чтобы излить ему душу, поделиться своим смятением, как мой взгляд машинально скользнул к дальнему входу в цех… Там, из яркого дневного света в полумрак помещения шагнули две фигуры. Впереди — высокая и до боли мне знакомая.

Туршинский!

Ледяная волна ужаса накатила на меня, сжимая горло и сковывая ноги.

Без единой мысли, повинуясь лишь животному инстинкту самосохранения, я метнулась в сторону и бросилась за огромный, пыльный ящик с селитрой. Прижавшись спиной к шершавым доскам, я затаила дыхание.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно было по всему цеху…

Сквозь щель между ящиками я видела, как Арсений медленно проходит возле печей, оглядывая цех холодным, оценивающим взглядом.

К счастью, Егор, на мгновение смущенный моей реакцией, тут же взял себя в руки и снова склонился над раскаленной массой, делая вид, что поглощен работой.

Сжавшись за ящиком в комок, я не смела пошевелиться. Сквозь узкую щель я видела, как граф и господин Карпов неспешно вышагивали меж горнов. Их сапоги отбивали мерный стук по каменному полу.

На Туршинском был темный строгий сюртук, отчего он казался еще выше и суровее. Он молча осматривал свои владения, и его холодный, пронзительный взгляд, казалось, впитывал каждую мельчайшую подробность, отмечал малейший изъян.

Господин Карпов, будто его тень, почтительно следовал за графом, что-то бормоча вполголоса и лишь изредка получая в ответ скупой кивок…

Ледяная волна, накатившая на меня ранее, сменилась тягучим, томительным страхом. Я боялась не только за себя, но и за Егора. Что, если граф заметит его смятение?

Тем временем Туршинский и его помощник подошли к старому мастеру Семенычу. Граф что-то спросил его коротко и отрывисто. Семеныч, сгорбившись, почтительно ответил, и я увидела, как задрожали его натруженные руки.

Затем очередь дошла и до Егора.

— Ну как, работа кипит? Жалобы какие есть? — раздался ровный, лишенный всякой теплоты голос Туршинского.

— Всё в полном порядке, ваше сиятельство, — ответил Егор, и я поразилась, как спокойно и даже немного грубовато прозвучал его голос. — Марганец, новой партии, как вы изволили приказывать, уже на подходе. В том ящике, что в углу, последнее пока.

При слове «ящик» у меня аж в глазах потемнело от ужаса. Но когда я увидела, что Егор кивнул в сторону противоположного угла, из моей груди вырвался вздох облегчения.

Он намеренно указал на противоположный угол!

Я мысленно благословила Егора за смекалку.

Граф что-то промычал в ответ, бросив беглый взгляд в указанную сторону, и прошел дальше. Так они обошли всех, поговорили с каждым и, наконец, их шаги затихли у выхода. После чего в цехе воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в печах.

Я не сразу осмелилась выйти. Лишь убедившись, что опасность миновала, я выбралась из-за своего укрытия, и тут же принялась старательно отряхивать с себя сизую пыль. Но сделала я это, скорее, из-за волнения и неловкости, чтобы оттянуть такой щекотливый для себя разговор с Егором.

Ведь он уже подошел ко мне, и его лицо было серьезным и озабоченным.

— Ушли они… да не бойтесь вы так, Настасья Павловна! Отдышитесь и успокойтесь.

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить и слова. Но стыд, страх и облегчение боролись во мне, заставляя делать руками ненужные движения. И лишь после того, как я смахнула с себя последнюю несуществующую пылинку, я подняла глаза на Егора:

— Кажется, теперь чисто.

Мы помолчали так, наверное, с минуту… Наконец Егор, взглянув на меня пристально, твердым голосом произнес:

— Это от него вы всё время бегаете, да прячетесь? — Он на миг задумался, будто собираясь с мыслями. — Он твой муж, верно?

Меня словно ушатом ледяной воды окатили.

— Что ты!.. Что ты, Егор, помилуй! — вырвалось у меня, и голос мой прозвучал неестественно высоко и фальшиво. — Какой муж?! Я не знаю, о чем ты…

Егор покачал головой, и во взгляде его читалась не злость, а какая-то усталая жалость.

— Вы из меня дурачка-то, Настасья Павловна, не стройте. Неужели вы думали, что я не замечу все ваши странности? Вы здесь тайно работаете, вздрагиваете от каждого шороха, а только барин в цех — так вы сразу бежите прятаться. Но я думаю, у вас были причины для бегства… Мне тоже этот Карпов никогда не нравился, взгляд у него тяжелый, волчий какой-то…