— Нет, Дарья. Сама не знаю, почему, но мне его жальче остальных, — говорю я и отвожу глаза…

Не могла же я признаться подруге в том, что меня занесло сюда из другого времени, и что здешние порядки для меня — дикость несусветная. И что я, скорее всего, никогда к такому не привыкну.

— И куда ты теперь подашься?

— К тетке, в Мологу. Там какой-то граф стекольный завод построил, а вместе с ним больницу и приют для нищих и обездоленных. Тетка постоянно в письмах его нахваливает: «Наш барин такой душка! Барин то, барин сё…»

— Ой, я слышала о нем! Смотри, подружка, не влюбись в барина-то. — Дарья лукаво смотрит на меня, но мне сейчас совсем не до шуток. — Говорят, граф Туршинский не только хорош собой, но и сердцем мягкий. В тамошнем сиротском приюте, который он построил, говорят, совсем не так, как у нас. Там чисто, сыто, и детишки не мрут как мухи.

Прошла неделя с того момента, как меня занесло в 19 век, в захудалый городишко Богославенск. И если в нем осталось хоть что-то прекрасное, так это одно лишь название.

Несмотря на это, уезжать мне отсюда совсем не хотелось. Ведь здесь оставалась моя единственная подруга Дарья и… тот брошенный мальчик, к которому я прикипела всем сердцем.

Но сейчас у него уже было имя — Василий. И теперь этот маленький человечек, которому я помогала появиться на свет, носил красивую фамилию Богославский…

Да, с фамилиями в нашем приюте особо не заморачивались, поэтому Богославских у нас было примерно с десяток. Но меня это даже радовало, ведь так ему было легче затеряться среди других подкидышей, и его не смогла бы отследить змеюка Матрена Игнатьевна.

На всякий случай я все же попросила Дарью исправить в формуляре дату его поступления. Так что теперь смотрительница при всем желании не смогла бы найти его среди других воспитанников.

Казалось бы, все возможное для него я уже сделала. Но что-то меня все равно не отпускало, не давало мне уехать из города…

— Жалование получила? — спрашивает Дарья и смотрит на меня строгим взглядом.

— Да, только что. Отдали все как есть.

— Чего тогда ждешь?!

Не успела я ей ответить, как на пороге сестринской появилась Аленка, здешняя нянька.

— Дарья, там кормилица пришла, желает выбрать себе дитятю!

От волнения у меня аж кровь застучала в висках. И я, не помня себя, рванула с места, не слушая окликов Дарьи.

— Настасья! Не приведи Господь туда заявится Матрена Игнатьевна!

Но я её уже не слушала…

В проходе между кроватками важно расхаживал наш дежурный фельдшер, а рядом с ним семенила дородная, румяная женщина в простом цветастом платке. Она внимательно, по-хозяйски окидывала взглядом младенцев, задерживаясь на самых упитанных, крепких малышах.

Васенька же лежал, завернутый в серую пеленку, такой тихий и жалкий. На фоне других грудничков он казался еще меньше и беззащитнее, чем был на самом деле.

Фельдшер бросил на меня колкий недовольный взгляд, а кормилица уже склонилась над розовощеким карапузом из дальнего ряда…

И тут во мне что-то оборвалось. Страх, отчаяние — все куда-то ушло, осталась одна жгучая решимость.

Я пулей бросилась к кормилице и схватила её за руки.

— Матушка! Голубушка! Возьми вот того, что у самого края! — От волнения мой голос сорвался и предательски задрожал. — Возьми его, Христа ради!

Женщина аж отшатнулась от неожиданности.

— Анастасия Павловна, вы не должны здесь находиться! — ворчит на меня старенький Силантий Петрович, наш фельдшер. — Да и зачем он ей? Сама посуди, бабе нужен будущий работник, а не обуза.

— Хворого хотите мне подсунуть?! — уперев руки в боки, возмутилась кормилица.

— Он не хворый! — горячо убеждаю я её. — Он крепкий! Просто мал еще, а на твоем молочке, да на деревенском воздухе он мигом окрепнет!

Кормилица с недоумением посмотрела на Василия, потом на меня.

Видно было, что сердце у нее не каменное…

— Да на что он мне? Словно пташка небесная, дыханье еле теплится. Не жилец он.

— Жилец, еще какой жилец! — шепчу я чуть ли не плача. И, озираясь на недовольное лицо фельдшера, судорожно лезу себе за пазуху. — На! Возьми все! Это мое жалованье! Только возьми его! Он… он не простой подкидыш!

Я сунула ей в руку заветный узелок с деньгами. Та тут же его развязала, и ее глаза расширились.

Еще бы, сумма для деревенской бабы была немалая.

— Как не простой-то? — спросила она уже с любопытством, понизив голос.

Я наклонилась к самому ее уху, шепча так, чтобы не услышал Силантий Петрович:

— Барыня его одна пристроила, из самых знатных… нагуляла видать. Поэтому он благородных кровей, матушка! Кто его знает, может, отец-боярин опомнится, захочет сына найти… И тогда… тогда вся милость его на тебя падет! Золотом осыплет, в люди выведет! Ты же его сыночку жизнь спасешь!

Я сама уже почти поверила в эту сказку, настолько я была убедительна. И это сработало! Глаза кормилицы загорелись жадным, цепким огоньком. Она еще раз взглянула на Васеньку, но уже совсем по-другому… Помолчала, перебирая в узелке деньги. Наконец, вздохнула полной грудью и обернулась к фельдшеру.

— Что ж, беру этого. Судьба, видно, такая.

— Жалеть потом не станешь? — с недовольством спрашивает у неё фельдшер, не сводя с меня тяжелого взгляда.

— Я этого приглядела, — уверенно отвечает ему кормилица, пряча узелок себе за пазуху. — Видно, приглянулся. Собирайте уж его!

Она ловко, привычным движением, подхватила Васеньку на руки, и у меня сразу же отлегло от сердца…

В Мологе меня сразу же взяли в Александровский детский приют по просьбе тетки, которая работала там кухаркой. И не успела я как следует там освоиться, как всех взбудоражила новость о визите графа Туршинского.

Причем, это известие повергло всех в трепетный восторг. Наверное, одна только я не разделяла всеобщего ликования. Что было такого в этом графе, от одного имени которого у здешних девиц перехватывало дыхание?! И вот теперь этот самый Туршинский, мой новый могущественный работодатель, соблаговолил посетить наш приют.

Поэтому перед его приездом мы от зари до зари мыли, скребли и натирали все до блеска…

Тишина в опустевшем приюте была звенящей и непривычной. Сытые детки уже спали, и ничто не нарушало моего спокойствия. Лишь издалека доносилась праздничная музыка и гул толпы с ярмарки.

Я принципиально не пошла на это народное гуляние по случаю приезда графа Туршинского — местного благодетеля, попечителя, покровителя сирот и вдов, мецената, великого знатока искусств и прочая, и прочая, и прочая…

Я его даже не видела, но меня уже раздражало в нем абсолютно все! Ну, дворянин как дворянин, который с рождения привык, что мир вертелся вокруг него. Словно его титул — это волшебная пыль, которая ослепляла и лишала людей рассудка! Поэтому меня неслыханно возмущало то, как взрослые и, вроде бы, умные люди напрочь забывали о своем достоинстве, делая из графа Туршинского какого-то кумира.

Граф скажет какую-нибудь банальность — и все восхищенно ахнут, будто узрели глубину его мысли!

Взять хотя бы нашего доктора Швейцера, настоящего повелителя жизни и смерти. Но стоило ему только узнать о приезде графа Туршинского, как он начал волноваться, словно школяр какой-то! Или наша почтмейстерша, женщина с острым языком и железным характером. Сегодня она с придыханием мне рассказала, какую именно бронзу выбрал граф для ручки своей кареты. Словно это было откровение свыше!

Вдруг тишину нарушил гулкий звук. Шаги… тяжелые, явно мужские. Да и не могла это быть одна из нянек или кормилиц — все они были на празднике.

Сердце екнуло и забилось чаще.

Краем глаза я заметила стоящую в арке швабру... Решение пришло мгновенно.

Лучше я буду выглядеть дурочкой с шваброй, чем беззащитной жертвой!

Я вжалась в тень, затаив дыхание. Из-за поворота коридора тем временем показалась высокая мужская фигура.