Мое замешательство, наверное, было написано у меня на лице, потому что губы Туршинского сразу же растянулись в легкой усмешке.

— Настасья, не изводите себя понапрасну, в Петербурге эту проблему решают в два счета. Существуют прекрасные магазины, где можно взять внаем все необходимое — от верхнего платья до последней перчатки. Это распространенная практика, все расходы я беру на себя.

Я смущенно опустила глаза.

Взять внаем… Прокат! Конечно, я слышала о таком от нянек нашего приюта, шепотом пересказывавших друг другу светские сплетни. Но чтобы мне самой…

— Но, ваше сиятельство… — попыталась возразить я, чувствуя, как горит лицо. — Это слишком… Я не могу принять…

— Вы можете и примете, — мягким, но твердым голосом прервал меня Туршинский. — Позвольте мне позаботиться об этом. В конце концов, речь идет о репутации Мологского приюта, не так ли? — В его глазах мелькнула та самая опасная, насмешливая искорка, что лишала меня дара речи. — И о моей собственной. Я не могу появиться в обществе с дамой, чей туалет вызовет… недоумение. Итак, решено. После обеда мы заедем в одно заведение на Невском.

Туршинский кивнул и вышел, оставив меня одну в этой уютной, но такой чужой для меня комнате.

Зачем-то я подошла к окну и проследила за тем, как его карета скрывается за углом…

Наверняка он отправился к своей возлюбленной. Ведь он приехал сюда ради неё, а сиротский мальчик Феденька оказался здесь лишь по счастливой случайности. И я вместе с ним. В то же время граф снял для нас не просто угол, а отдельные, дорогие комнаты. К тому же, он поселил меня одну. Даже распорядился принести в мою комнату цветы!

Я оглянулась на простенькую вазу бирюзового цвета, сделанную из купоросного стекла. В ней, словно застывшие снежинки стояли шикарные белые хризантемы.

От волнующих мыслей по спине пробежал холодок, и мне от этой догадки стало одновременно и страшно, и приятно. У меня даже закружилась голова, но это, скорее, от терпкого аромата осенних цветов.

Я мысленно отругала себя за непозволительные мысли и направилась к Феденьке.

Мальчонка показался мне бледнее обычного, и я с содроганием сердца положила ладонь на его потный лобик.

К моему огромному облегчению жара у него не оказалось, и только одно это заставило меня улыбаться…

На следующее утро я надела свое новое платье из голубого штофа с высоким поясом и изящными кружевными манжетами, единственную свою роскошь. И с тоской посмотрела на висевшее на стуле жалкое пальто.

Граф прав. В Мологе его ещё можно было носить, но здесь, в столице…

Выношенное, дешевое сукно буквально кричало о бедности. И пускай мысль о прокате меня неслыханно унижала, идти в Эрмитаж в этих обносках я тоже не могла.

Полная решимости я вышла из комнаты и, как назло, столкнулась в коридоре с Акулиной, женщиной сообразительной и глазастой.

— Ох, Настасья Павловна, куда это вы так принарядились? — Она уставилась в прореху моего расстегнутого пальто. — Платьице-то новенькое, видать, не из дешевых… Али к благодетелю своему на поклон изволите сходить? К графу-то?

— У меня дела, Акулина, — сухо ответила я, стараясь её обойти.

— Дела, дела… — Она не уступала дороги, сверля меня хитрыми глазками. — У господ эти дела всегда одни… Смотрите, Настасья Павловна, не зазнайтесь. Барская милость, что кисельная сытость.

— Что вы мелете, никакой милости я не прошу! — вспыхнула я, чувствуя, как от её намеков кровь бросилась в лицо.

— И в энтом своем пальтеце вы по Невскому собрались гулять? Так вас швейцар в приличный дом и не пустит, матушка!

Её слова, грубые и правдивые, меня добили.

— Так за обновкой я и иду! Думаете, я сама не знаю, как выгляжу?!

Но Акулине мой ответ почему-то не понравился. Она ядовито усмехнулась, сложив на груди руки:

— А Мария Пантелеевна, тётка ваша, сказывала, будто все свои деньги вы на новое платье угрохали. До последней копеечки! Так с какими же, прости Господи, шишами вы по петербургским-то магазинам гулять собрались? Али у графа своего кошелек уже прикарманили? Иль он сам, голубчик, на содержание вас поставил? Милая, у господ спокон веков так заведено!

Пропитанные грязными намеками слова впились в меня острее ножа. И я вдруг почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Не в силах больше выносить все это, я отстранила Акулину и почти выбежала на улицу, к ожидавшему меня экипажу.

Сердце колотилось от унижения и гнева. Но с каждой минутой, пока карета подпрыгивала на булыжнике, я понимала: Акулина, при всей своей злобности, угадала самую суть. Со стороны всё выглядело именно так. И единственным способом опровергнуть эти сплетни — было бы отказаться от помощи графа. Но как?..

Туршинского я увидела издалека: он уже ожидал меня у входа в роскошный магазин на Невском.

Граф лишь кивнул мне, и в его взгляде не было ни насмешки, ни снисхождения — лишь деловая уверенность.

— Вы вовремя, Настасья, — сказал он, открывая передо мной дверь. — Теперь позвольте мне исполнить роль вашего советчика.

И стоило мне только переступить порог магазина, как я сдалась на милость победителя…

Внутри пахло дорогим деревом, кожей и едва уловимым ароматом лаванды. Скорее уж, здесь витал запах денег и безупречного вкуса. Отчего меня тут же охватил страх. Но граф твердой рукой направил меня к стойке, где на вешалках висели пальто всевозможных фасонов и оттенков.

— Этот цвет вам не подходит, слишком блёклый, — безапелляционно заявил Туршинский, отодвигая предложенное продавцом серое пальто. При этом его взгляд скользнул по мне, оценивающе и спокойно. — А это слишком кричащее. Ни к чему вам показная роскошь, вам нужна безупречность.

Он прошелся вдоль ряда, и его пальцы остановились на пальто из тонкого шерстяного сукна благородного вишнево-коричневого оттенка, с бархатным воротником и изящной талией.

— Ваше сиятельство, это слишком для меня дорого…

— Примерьте это, — словно не слыша меня, заметил Туршинский. И его слова прозвучали не как просьба, а как распоряжение.

Удивляясь самой себе, я покорно накинула пальто на плечи.

Ткань оказалась неожиданно мягкой и теплой, а покрой идеально подошел к моей фигуре. Я робко подняла глаза на зеркало и не узнала себя: в отражении на меня смотрела не бедная работница сиротского приюта, а изысканная дама.

— Да, — удовлетворенно произнес граф, подойдя ко мне сзади, и наши взгляды встретились в зеркале. — Именно то, что нужно. Строго и элегантно…

Но для меня стало шоком то, что в его глазах я увидела не просто одобрение. В них плясали искорки нескрываемого удовольствия, словно он был художником, нашедшим идеальную краску для своей картины. Ведь Туршинский смотрел на меня сейчас с тем же вниманием ценителя, с каким он небрежно любовался гравюрой на своем рабочем столе.

От смущения я вновь раскраснелась. Ведь его взгляд обжигал сильнее, чем любое унижение Акулины. В то время как разум упрямо твердил: «Он хочет купить меня, как это пальто!»

— Ваше сиятельство, я не могу принять… — попыталась возразить я вновь, но голос мой дрогнул.

— Настасья, — он мягко, но непреклонно прервал меня, не отводя взгляда от моего отражения. — Это необходимость, позвольте мне быть судьей в таких вопросах. Примите это как данность.

Поймав в зеркале мой растерянный взгляд, мужские губы тронула едва заметная улыбка. И она оказалась яснее любых слов: он выиграл, и теперь я буду постоянно чувствовать себя его должницей…

Карета графа плавно катила по набережной Невы.

Я восседала на самом краешке сиденья. Боялась даже пошевелиться, чтобы не дай бог не смять дорогую ткань своего нового пальто.

Каждый стук колес по булыжнику отдавался в висках тревогой: а смогу ли я сыграть роль изящной барышни, чей образ так пленял графа? Не оговорюсь ли, не брякну чего-нибудь неподобающего или лишнего?! И пускай в приюте я слыла девушкой начитанной и речистой, при Туршинском я опасалась выглядеть простушкой. Хотя, мещанское происхождение у меня на лбу было написано…