— Молчи! — его окрик заставил меня вздрогнуть. — Твоим оправданиям нет веры! Скажи мне лишь одно: как Голохвастову удалось тебя заставить? Чем он купил твою душу, чтобы ты взяла на себя такой грех?! Или ты от природы такова — жестокая и бессердечная, а бедные сироты для тебя лишь прикрытие?

Его глаза пылали таким безумием, что слова застряли у меня в горле от безмолвного ужаса. Я видела перед собой не человека, а воплощение мести, слепой и беспощадной…

И в тот же миг сказка о прекрасной невесте закончилась, вместо неё пришла обычная семейная жизнь. Вернее, настоящий кошмар.

Арсений с радостью обрушил бы на меня всю кару небесную, будь у него на то воля. А ведь еще несколько минут назад этот день казался мне самым лучшим в моей новой жизни!

О, Господи, он мне и слова сказать не даёт... Он уже все для себя решил. Но как сломить эту непробиваемую стену?!

— Ваше сиятельство... Арсений... — голос у меня дрожал, но я заставляла себя не плакать и держать спину ровно. — Вы вменили мне страшный грех, даже не выслушав! Вы поверили им, а не мне!

— Верить тебе? — он горько усмехнулся. — После того, как ты лгала мне прямо в глаза, клянясь, что никогда не знала мадам Голохвастову? Я видел твой страх тогда в Эрмитаже! Ты побледнела, едва увидела Анну! Ты думала, я слепой?!

— Но я и вправду была с ней незнакома! Видела её лишь однажды, в ту ночь…

— В какую ночь? — его голос стал тихим и смертельно опасным.

— Я была там не по своей воле! Мне только сказали, что приедет какая-то барыня, рожать… Я подавала воду, полотенца... — мой голос сорвался при воспоминании о Васеньке, крошечном и беззащитном.

— И ты осмеливаешься говорить мне это? Сама признаешься, что была там! — Арсений схватил меня за запястье и сжал. Сильно. Но я даже не почувствовала боли. — Смотрительница Богославского приюта мне всё рассказала. А повитуха подтвердила, сказала, что это ты, воспользовавшись усталостью барыни, похитила дитя, пока она задремала!

— Неправда! — вскрикнула я. — Матрена Игнатьевна сама передала младенца Машке, помощнице своей!

— Молчи! Этот несчастный младенец был моим сыном! — прорычал Туршинский так, что я невольно сжалась. — Ты хочешь сказать, что мадам Голохвастова, знатная дама, оклеветала тебя? А я думаю, это Голохвастов, мерзкий старик, выследил Анну и подкупил кого-то из приюта. Возможно даже, повитуху. А ты лишь её пешка, готовая за щедрую мзду взять грех на душу…

В глазах у меня потемнело.

Какая вопиющая ложь! Эта мерзавка Голохвастова, чтобы обелить себя, свалила свой грех на меня! И теперь в глазах Арсения я не просто алчная злодейка, а убийца его сына!

— Они лгут... я ничего такого не делала! Я всего лишь хотела спасти вашего сына, — упавшим голосом выдыхаю я, понимая, что слова здесь бессильны. — Арсений Владимирович, умоляю вас… поверьте! Сыночек ваш жив! Господи, да я сама на это уповаю, сердцем чую, что жив!

— Довольно! — отрезал Туршинский, и в его глазах погас последний проблеск человечности, осталась лишь ледяная ненависть. — Я всё выяснил. В приютском формуляре утерян один лист... Удобно для тебя, не так ли? Все ниточки обрываются. А все свидетели, по-твоему, врут. Остается лишь твое слово против слова благородной дамы. И я сделал свой выбор…

Я перестала дышать.

Он не верит. Он мне не верит... Но Васенька жив. И если я его найду... если докажу, что он сын Арсения, тогда...

Я отвернулась и смахнула слезы тыльной стороной ладони.

Моя сказка закончилась. Но я буду бороться! За свое доброе имя. За правду. За то, чтобы Васенька не остался бы навечно сиротой, и чтобы у него появился любящий отец!

Карета резко дернулась, вырвав меня из пучины тягостных размышлений. Я машинально взглянула в окно, и дыхание перехватило уже от нового потрясения.

Перед нами, в багровых лучах заходящего над Чёрным морем солнца, высилась усадьба. Но это была не светлая, праздничная резиденция, какой я представляла себе семейное гнездо Туршинских. Нет. Это была усадьба из серого камня, с узкими, словно бойницы, окнами и остроконечными башенками.

Дом грозно венчал собой скалистый утёс, и его длинная тень падала на нас, словно дурное предзнаменование.

Так вот почему... Понятно теперь, зачем мы здесь... Романтичная поездка в Крым и внезапное решение сыграть свадьбу в Севастополе — всё это было не для романтики, а для того, чтобы скрыть меня. Чтобы избавить его столичных знакомых и родню от зрелища этого недостойного мезальянса.

Понятно теперь, почему на нашей свадьбе не было ни души из его семьи. Только наёмный свидетель, да моя перепуганная тётка, которая так и не смогла понять этой спешки и далекого путешествия.

А я-то радовалась! Эти трое суток в купе поезда казались мне раем. Мерный стук колёс, душистый чай, изящные подстаканники… Его редкие улыбки и долгие беседы, когда Арсений забывался и говорил со мной как с равной. И я купалась в этом предвкушении счастья, в этой иллюзии любви.

Я безоговорочно поверила его словам. Ведь Арсений захотел, чтобы его «красавица-невеста» покрасовалась в свадебном платье не в промозглой Мологе, а на фоне теплого южного солнца. Какой же я была дурочкой!

Дверцу кареты открыл кучер. Туршинский вышел первым, не обернувшись, не предложив руки…

Навстречу нам из огромных дубовых дверей вышла пожилая женщина в строгом темном платье, с связкой ключей у пояса. Её лицо было непроницаемым, а взгляд — оценивающим и пустым.

— Добро пожаловать в Соколиное Гнездо, ваше сиятельство, — скрипучим голосом сказала она, обращаясь к Арсению, а затем скользнула взглядом по мне. — И вас, сударыня, также приветствуем.

В её тоне я почувствовала не уважение, а лишь холодное любопытство.

— Это экономка, Агриппина Карповна. Она покажет тебе твои комнаты, — бросил холодно граф и, не дожидаясь моего ответа, скрылся в темном проеме двери. Я же осталась стоять одна на мощеном дворе, под тяжелым взглядом экономки…

Уже стояла глубокая ночь, а сон и не думал ко мне приходить.

Какая горькая ирония — эта ночь была для меня брачной. Но вместо сладких слез счастья я давилась сейчас горькими и солеными слезами, которые не приносили никакого облегчения. Они лишь сильнее разъедали душу.

Но жалкая роль безвольной жертвы была не для меня. Во мне кипела ярость — не слепая, а холодная и решительная. Но один вопрос сверлил мою измученную голову, не давая покоя: зачем?! Почему он на мне женился? Только ради мести? Но разве не проще было бы сдать меня в полицию?

Доказать свою невиновность перед законом я бы все равно не смогла. И даже мой новый, зыбкий статус графини не стал бы щитом, ведь главным обвинителем выступил бы мой собственный муж…

Утром я нашла Туршинского в бесконечных лабиринтах его дома.

Он стоял у окна — темный силуэт на фоне окна.

— Нам нужно как можно скорее вернуться в Мологу, — выпалила я, переступая порог. — А оттуда сразу же в Богославенск!

Он медленно обернулся.

В темных глазах Туршинского читалось не столько удивление, сколько раздражение.

— Вы теперь указываете мне, что делать?

— Нет! Я хочу доказать, что невиновна! Или вы и шанса мне не дадите, господин граф? Сразу отправите к полицмейстеру, как преступницу?

— А есть ли в этом смысл? — холодно парировал Арсений. — В деле будет фигурировать статский советник Голохвастов. А у него есть связи, привилегии. Процесс станет громким, и честь Анны… честь мадам Голохвастовой будет втоптана в грязь. Но как бы я не был на неё зол, я не желаю ей такой участи.

Мое сердце сжалось, и невыносимая горечь подступила к горлу.

Даже после того, что она совершила, он печется о её репутации!

— Но у меня-то нет никаких привилегий!

— На данный момент вы — графиня Туршинская, — отрезал он. — Но даже если бы это было не так… Максимум, что вам грозило бы как соучастнице — это год тюрьмы или ссылка.

— Ссылка? За убийство ребенка?! — я невольно ахнула.