Вечером, взяв со стола в гостиной лист бумаги и чернильницу с пером, я уединилась в комнате. При свете свечи, скрываясь ото всех, я написала письмо. И в нем я ничего не стала от него утаивать.

Перо дрожало в моей руке, чернила ставили кляксы, но я выводила строчку за строчкой, чувствуя, как с души спадает тяжкий камень.

«Ваш сын жив, — написала я наконец самые главные слова. — Его зовут Васенька, и записан он под фамилией Богославский. Мальчика отдали на воспитание кормилице из села Озерный Стан…»

Я не просила его ни о чём, не молила о прощении, так как моей вины в случившемся не было. Я лишь излагала факты и давала ему нить, за которую он мог ухватиться, если действительно хотел найти свою кровиночку и докопаться до истины.

«Вы желаете узнать всю правду, граф? — продолжала я. — Так найдите тогдашнюю повитуху, Акулину. Она знает обо всём не понаслышке. Прижмите её как следует, и вам всё откроется. Она, как и ваша лживая Лидия Францевна, знает об этом деле от начала и до конца…»

Закончив, я сложила лист, не подписывая его. А зачем? Он и так поймёт, от кого оно.

Оставалось лишь решить, как вручить ему это послание, не привлекая внимания его матери и слуг, которые были её глазами и ушами…

План созрел у меня мгновенно: отдать письмо ему в руки. Объяснить всё, посмотреть в холодные глаза Арсения и, может быть, хоть на миг увидеть в них понимание, а не ненависть.

Но я тут же отбросила эту безумную мысль.

Если я сама вручу ему послание, вопросов будет не избежать. «Откуда вам это известно? Кто ваши сообщники…» Он точно меня не отпустит, устроит допрос с пристрастием, а удерживать меня в этих стенах ему не составит большого труда — по закону я и так вся его с потрохами. Но я не могу задержаться здесь надолго!

Этим утром я должна уже быть на заводе. Святочные выходные закончились, начинались трудовые будни. Поэтому я не могла подвести Свиягина, без меня у него возникла бы уйма проблем. А сорвать такой заказ значило похоронить и его репутацию, и свою, и самое главное — его доверие. В то время как парадный сервиз для «Царьграда» был моим детищем и моей гордостью, поэтому я не могла этого допустить…

Едва первые проблески зари начали размывать ночную тьму, я, как тень, проскользнула по коридору, ведущему в кабинет Туршинского. Приоткрыла тяжелую дверь и вошла внутрь.

Мое сердце бешено колотилось, и каждый скрип половицы отдавался в ушах оглушительным громом. От излишне торжественной обстановки здесь мне и вовсе становилось не по себе. Тем более, в предрассветном полумраке кабинет казался каким-то безжизненным и мрачным.

Я положила сложенный лист прямо перед массивным письменным прибором на его столе — так, чтобы он не мог его не заметить. И, вопреки всякому здравому смыслу, я не поторопилась отсюда уйти… потому что мой взгляд упал на тот самый письменный прибор.

Он был сделан из фарфора невероятной белизны и тонкости, с подглазурной росписью — до мельчайших деталей прописанный скандинавский пейзаж: живописные скалы, темные сосны и легкие, почти воздушные облака.

Рядом с подставкой и чернильницей лежало пресс-папье из этого же прибора. Я не удержалась и взяла его в руки.

Оно было тяжелым и удивительно гладким, поэтому я машинально его перевернула и посмотрела на клеймо.

Как я и думала — Копенгаген. Даже не сомневаюсь в том, что это подарок. Ведь сам Арсений, насколько я успела его узнать, предпочитал всё исконно русское.

Меня вдруг охватила горькая обида. Ведь наши мастера ничуть не хуже! Но такой тонкости фарфорового литья, такой кристальной белизны и такой стойкости подглазурных красок мы пока достичь не могли.

Но зато мы умели другое, и получше многих — наш фарфор славился сочностью надглазурной росписи, золочением… Но североевропейской утонченности нам все-таки не хватало. Эх, послал бы Туршинский кого-нибудь из своих мастеров в Данию, перенять опыт, как это когда-то сделали на Императорском заводе…

Я осторожно поставила прибор на место и так же бесшумно покинула кабинет, в то время как с кухни уже доносились приглушенные голоса и звон посуды.

Я выскользнула на улицу из ненавистного мне дома. Перевела дух и почти бегом пустилась через заиндевевший город к своему рабочему бараку. Я успела лишь влететь в свою комнату, скинуть дорожное платье и надеть привычное, для работы…

Весь день я была поглощена любимым делом — выверяла форму, проверяла роспись, но мои мысли постоянно возвращались в тот дом. И что теперь? Как воспримет Арсений мое исчезновение? Вспыхнет ли яростью или просто с облегчением вычеркнет меня из своей жизни? А главное — поверит ли он тому, что написано в письме? Примется ли искать Васеньку? Ведь от этого теперь зависела судьба малыша, который стал сиротой при двух живых родителях!

Чтобы хоть немного отвлечься от этих мыслей, я решила спуститься в гутный цех.

Мне хотелось ещё раз поблагодарить Егора — по-настоящему, без спешки, как того заслуживала его самоотверженность. Да и просто хотелось пообщаться с хорошим человеком. В этой чужой жизни мне так не хватало друга, надежного плеча. А Егор с его честностью и ясным взглядом подходил на эту роль как никто другой.

Спустившись в жаркое пекло цеха, я сразу увидела его у печи. Он ловко управлялся с длинной трубой, выдувая раскаленный шар стекла.

— Егор Семеныч! Егор… — окликнула я его.

Он обернулся, и по его закопченному лицу расплылась улыбка — та самая…

Мне это кажется, или он улыбался так только для меня? Такая теплая и чуть смущенная улыбка… Неужели в глубине души Егор хранил ко мне тихую, безнадежную нежность, которую тщательно скрывал под маской простой дружбы?

— Настасья Павловна! Чего это вы к нашей суровой братии пожаловали? Опять дело какое есть?

— Дела-то нет, — ответила я, подходя ближе. — Хотела ещё раз спасибо сказать за тогдашнее… За то, что не прошел мимо.

— Да бросьте вы, — смущенно отмахнулся он, откладывая инструмент. — Кто ж в таком деле мимо пройдет? Всякий бы на моем месте так поступил. Вы уж не беспокойтесь, всё пустое.

— Не пустое, — настаивала я тихо. — Для меня — вовсе не пустое. Может, жизнь ты мне тогда спас!

Он внимательно посмотрел на меня, и его добрые глаза прищурились от жара печи.

— Видать, нелегко вам пришлось, коли так говорите. Ну, да вы не тужите. У нас тут народ простой, но надежный. Коли что — я за вас горой постою.

Эти простые слова подействовали на меня лучше любого лекарства.

А ведь и в самом деле — здесь, среди огня и тяжкого труда, было намного проще и честнее, чем в тех барских покоях с их ледяной вежливостью.

— Знаю, Егор, — сказала я с теплой улыбкой. — Верю. И не обессудь, что оторвала от работы.

— Ничуть, Настасья Петровна, — кивнул он. — Заходите, коли на душе станет тяжко.

Я ушла из цеха с легкостью на сердце.

Пусть впереди была неизвестность, но теперь я знала, что есть в этом мире уголок, где меня примут без упрёков и ненависти. И это придавало сил жить дальше…

Тот самый письменный прибор, которым залюбовалась Настасья.

Её благородный спаситель Егор

Настасья в складском цехе.

На следующее утро я в полной мере ощутила всю тяжесть того злополучного наезда. Видно, вчерашнее волнение и суета заглушили боль, а за ночь все ушибы и растяжения заныли с такой силой, что, проснувшись, я едва смогла поднять руку.

Каждый мускул отзывался ноющей болью, а синяки за это время расцвели сине-багровыми пятнами. Но отлёживаться было некогда — меня ждала работа. Так что, сжав зубы, я кое-как умылась, оделась и, превозмогая боль, поплелась на завод.