В то время как взгляд его, тяжёлый и неотрывный, скользил по разложенным листам. Он взял один из них, где была нарисована не просто статуэтка девушки-крестьянки, а целая миниатюрная композиция — с тончайшей проработкой складок одежды, выражением лица, игрой света и тени.

— Боже милостивый… — вырвалось у него вдруг тихо, почти непроизвольно. И это было искреннее, заглушённое изумление. — Какая глубина и понимание формы… такое не всякому дано. — Он поднял на меня глаза, и в них впервые за весь разговор промелькнуло не осуждение, а жгучее любопытство. — Откуда? — спросил он отрывисто. — Откуда у вас это, Настасья? Вы же никогда… вы не обучались этому мастерству. Я же всё про вас знаю!

Вопрос был задан прямо и, как назло, он касался того, чем я не могла с ним поделиться. Не стану же я рассказывать о том, что закончила в 1965 году Строгановку, которая сейчас называлась Строгановским училищем технического рисования!

— Да, не обучалась, — ответила я, чувствуя, как в горле застревает комок. — Но я училась у всего, что видели мои глаза. У старых гравюр в книгах, у складок на платье уличной торговки, у статуй в городском саду… я их зарисовывала углём на обороте старых плакатов. А насчёт дара…

Я вновь напомнила ему о своем отце, который подмечал во мне проблески художественного таланта…

Арсений слушал, не перебивая, а его пальцы по-прежнему сжимали уголок моего эскиза.

Наконец он тяжело вздохнул.

— Да, — проговорил он с неохотным признанием. — Ваш отец был прав, это… дар. Редкий. И завод им воспользуется в полной мере…

В конце концов мы с ним заключили соглашение. Туршинский позволил мне, скрепя сердце, довести до конца работу над фарфоровым кружевом. Рассудок всё-таки победил гордыню: сорвать выгодный казённый подряд из-за семейной распри было бы безумием даже для него.

И ещё одно условие он принял, стиснув зубы: наш с ним брак оставался для всех тайной. Во всяком случае, пока. А что касается наших с ним отношений, особенно супружеских, об этом граф умолчал. Я же не стала любопытствовать.

Мне тоже пришлось пойти на уступки, которые не казались мне кабалой: я должна была переехать в его мологский особняк и «по мере сил заниматься детьми». Как будто это могло быть наказанием!..

Моими пожитками были один чемоданчик с платьями да деревянный ящик с инструментами для рисования и пачкой дорогих мне эскизов.

Их погрузили в простую, но крепкую закрытую карету без гербов, ждавшую меня на углу. Кучер, суровый мужчина с бесстрастным лицом, лишь кивнул, принимая вещи.

Мы тронулись, но наш путь лежал не в гущу городских улиц, а на тихую окраину, где за высокими каменными оградами стояли солидные особняки.

Дом Туршинского в Мологе оказался не чета его петербургской парадной резиденции. Это было двухэтажное, прочное здание из тёмного кирпича, мало чем напоминающее дворец. Его окружал не ухоженный парк, а запущенный сад с вековыми липами и сиреневыми кустами, сплошь покрытыми снежными шапками.

Внутри пахло воском и старыми книгами. Мебель была массивная, добротная, на стенах — не портреты предков в золочёных рамах, а пейзажи русской школы. Так что уют здесь рождался не от роскоши, а от тишины, запаха с кухни и от больших изразцовых печей.

Слуг было мало: пожилая, с умными глазами экономка Аграфена Петровна, её муж-дворник, да юная горничная Дуняша. И все они умели хранить секреты господ как свои собственные.

Меня провели наверх, в светлую просторную комнату с видом в сад.

Едва я успела снять шляпку, как за дверью послышался сдержанный шёпот, а потом осторожный стук.

— Войдите…

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался вихрь из воланов шерстяного платья и светлых пушистых волос.

Личико Катеньки сияло едва сдерживаемым восторгом.

— Настасья Павловна! Это правда вы? Дядя сказал, что вы теперь будете жить с нами!

— Здравствуй, Катюша, — улыбнулась я, и напряжение последних дней начало таять…

Но не все встретили меня здесь с радостью. И главной моей противницей оказалась кормилица Васеньки, Агафья, женщина плотная, с лицом, как печёное яблоко, и глазами-щёлочками, в которых светилась непоколебимая уверенность в своей правоте.

Всё вскрылось в мой первый здесь вечер.

Услышав за стеной тонкий, надрывный плач Васеньки, я поспешила в детскую.

Агафья, качая люльку, ворчливо бубнила что-то себе под нос. А в её руке, у самого розового личика Васеньки мелькнул жутковатый предмет — грязная тряпица, туго свёрнутая в жгут.

— Что это? — сорвался у меня вопрос, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

— Пустышка, матушка, — отчеканила Агафья, не останавливая качания. — Дитя беспокойное. А хлебцем, смоченным маковым молочком, он и успокоится, и уснёт сладко, без капризов.

От возмущения я даже перестала дышать.

Неужели до сих пор детей пичкали маковым молочком?! От неё младенцы лишь тихо чахли! А еще эта тряпица, в которую за день набиралась и пыль, и грязь…

— Да вы что, ополоумели?! — вырвалось у меня, и я сама испугалась резкости своего голоса. — Додумалась маковой одурью дитя поить! Бросьте вы эту дрянь в печь, и чтобы духу её тут не было!

Лицо Агафьи вмиг стало багровым.

В её мире, где она выкормила троих своих и двоих господских, эти методы были священной традицией. И моё вмешательство было для неё настоящим оскорблением…

Как я и опасалась, кормилица, не стерпев моего вмешательства, тут же пожаловалась экономке Аграфене Петровне. А та, чувствуя мою шаткость в этом доме, поспешила доложить обо всем барину.

Внутренне я уже готовилась к спору, обдумывала все доводы…

Неужели Арсений не поймет, что все эти деревенские методы — невежество и один сплошной вред? Но даже если он меня не поддержит, я всё равно не отступлю. Не позволю им погубить ребенка!

К моему удивлению Туршинский сразу же принял мою сторону. Более того, при слугах он отчитал Аграфену Петровну, приказав ей отныне во всем слушаться меня, полноправную хозяйку дома… Честно говоря, такого я от него не ожидала. Неужели мои успехи на заводе заставили изменить его отношение ко мне?

А потом я полностью зарылась в работу над кружевным фарфором. Антон оказался настолько талантливым и понятливым человеком, что я не могла на него нарадоваться.

Он схватывал всё на лету! Благодаря его мастерству, наши дела продвигались прекрасно. Правда, с подглазурной росписью еще предстояло поработать, но уже созданные образцы выглядели вполне прилично. Но, несмотря на это, я стремилась к совершенству. И так увлеклась, что стала работать дома по ночам, при свете керосиновой лампы, поскольку днем все время уделяла детям.

За этим занятием меня и застал Арсений, когда заявился ко мне далеко за полночь. Во избежание пересудов наши спальни располагались рядом, как это было принято в свете.

Сначала он вежливо постучал в дверь, а когда вошел и увидел, что весь прикроватный столик завален чертежами, нахмурился…

— Настасья, даже крепостные столько не работали. Ночь дана человеку для отдыха. Конечно, твое рвение похвально, но всему есть мера…

Его взгляд невольно скользнул по мне, и я вдруг осознала, что на мне лишь легкий пеньюар, поскольку печи топили исправно, и в комнате было тепло.

Я тут же запахнулась и накинула на плечи шаль.

— Но мне хочется поскорее все закончить! Вам этого не понять.

— Не «вам», а «тебе», Настасья. Сколько раз повторять, что мы муж и жена! — Туршинский едва сдерживал раздражение.

— Не приучена я работать по-другому…

— А как ты приучена? Работать как каторжная до петухов? Ты не спала и прошлой ночью, я слышал твои шаги. Это же безумие!

— Так вы же сами меня к этому делу приставили! — вырвалось у меня, и я тут же пожалела о своих словах.

Туршинский резко приблизился ко мне, и в его глазах мелькнула та самая опасная искра, что я видела у него и прежде.

— Приставил? О, Настасья… я уже жалею об этом. — Он грустно усмехнулся. — Кажется, в твоей голове столько профессиональных секретов относительно этого фарфора, что мне придется посадить тебя на цепь, как когда-то поступили с несчастным Дмитрием Виноградовым.