Он даже стал привозить мне книги — стихи Тютчева и Фета, которые мы потом обсуждали вполголоса, пока Федя спал. Он заказывал мой любимый сорт чая, будто случайно узнав о нем от Акулины. А как-то раз, увидев, что я зябну у окна, он молча снял с вешалки своё собственное пальто и накинул мне его на плечи.

До сих пор помню этот дурманящий запах одеколона и табака, который преследовал меня потом во сне…

Я была в смятении. С одной стороны, мой здравый смысл кричал мне, что большего, чем участь содержанки мне ждать нечего. Что «хрустальный король» Туршинский никогда не пойдет против света и не опозорит своего имени.

И какая «слава» ждала бы меня в Мологе, если бы я вернулась оттуда в качестве его любовницы?! Акулина и так уже смотрела на меня искоса, укоризненно качая головой.

Но с другой стороны, его внимание было так почтительно, что в моем сердце не угасала надежда. А когда я украдкой смотрела на благородный профиль Туршинского, я ловила себя на крамольной мысли о графе Николае Шереметеве. Ведь он осмелился пойти против всего света и повел под венец свою крепостную актрису.

Конечно, то была неслыханная дерзость, скандал на всю империю! Но разве однажды, всего один только раз, такое чудо не случилось?!

И вот я уже ловила себя на том, что прислушиваюсь к стуку колес на мостовой и жду его шаги в коридоре. В то же время я не знала, что страшнее — оборвать эту хрупкую связь или позволить ей затянуть себя в сладкую, бездонную пропасть, из которой уже не будет возврата…

Но сегодня, когда Туршинский вышел из кареты, чтобы подать мне руку, его лицо показалось мне каким-то холодным. И едва экипаж тронулся, как его взгляд буквально пронзил меня насквозь.

— Настасья Павловна, будьте так добры, объясните мне, — его слова звучали резко словно удары хлыста, — по какой причине вы сочли возможным умолчать о визите к вам мадам Голохвастовой? Что сие означает? Какую игру вы изволите вести?!

Внутри все оборвалось и похолодело от его слов, таких острых и безжалостных.

Хлыст ударил бы не больнее…

Туршинский посмотрел на меня с таким ледяным недоверием, что я почувствовала, как кровь отливает от лица.

Все кончено. Он узнал. Теперь он меня возненавидит.

Но голос разума внутри меня кричал, что такое попросту невозможно. Как он мог узнать о той роковой ночи в богославенской больнице? Если только граф не научился читать мои сокровенные мысли!

В то время как сама Голохвастова меня так и не признала — ни в переполненном Эрмитаже, ни в стенах Императорского клинического института. Хотя в прошлую нашу встречу она набросилась на меня с такой яростью, что я едва сдержалась, чтобы не припугнуть эту распоясавшуюся особу её постыдной тайной.

Что-то мне подсказывало, что Туршинский понятия не имел об истинной истории, случившейся с его сыном. Если он вообще знал об его существовании!

Я судорожно сглотнула, пытаясь выдавить из себя хоть слово, но язык будто одеревенел. А руки, как обычно бывало у меня в такие минуты, судорожно сжали складки моего простенького платья. Ведь его взгляд, пронзительный и тяжелый, напрочь лишил меня последней воли.

И вот, заставив себя поднять на него глаза, я пролепетала, сгорая от стыда:

— Ваше сиятельство… Господин граф… меня такой стыд обуял, что и выразить невозможно! — Мой голос дрожал и срывался. — Ведь мадам Голохвастова, она обвинила меня… то есть, вернее сказать… нас с вами в том, что мы состоим… в любовной связи! Посему я и не осмелилась поведать вам о том визите.

Я выпалила это и опустила голову, ожидая от Туршинского раскатистого как гром гнева. Но ничего такого не произошло. Наоборот, его голос прозвучал иначе — строго, но уже без той убийственной резкости.

— Настасья Павловна, насколько бы не были гнусными домыслы этой дамы, вы должны были незамедлительно сообщить мне об этом!

Я робко на него взглянула.

— Как скажите, ваше сиятельство.

— Ваше благополучие и, что важнее, ваша безопасность для меня превыше всяких светских условностей и мнимых стыдностей, — произнес граф твердо, и его темные глаза уже не сверлили, а смотрели на меня пристально и глубоко. — Я не позволю вам из-за подобных сплетен остаться без моей защиты.

Внутри у меня все перевернулось.

Его слова… Он не отрекся от меня, не назвал домыслы Голохвастовой полным бредом. Нет. Вместо этого он заговорил о моем благополучии!

Это поразило меня до глубины души. Ведь он только что, почти признался мне в том, что наши с ним отношения вышли за рамки деловых... Отчего смущение охватило меня с новой силой, и мои щеки запылали огнем.

Но теперь это был очень сладкий, пьянящий стыд.

— Впредь… впредь я буду помнить о вашей воле, господин граф. — прошептала я. — И… и благодарствую вам. За вашу заботу.

Последние слова я сказала едва слышно, и в тишине кареты, под мерный стук колес, повисло напряженное молчание…

Обратная дорога в Мологу показалась мне поистине волшебной. И виной тому был граф, не отходивший от нашего купе ни на шаг. Формально — он опекал Феденьку, но я-то прекрасно понимала, что состояние мальчика давно уже не требовало такой неустанной опеки.

Это было очевидно и Акулине, которая то и дело шептала мне на ухо «дельные» советы на сей счет, словно я о них просила! Порой у меня просто язык чесался поставить эту выскочку на место, но каждый раз я себя останавливала.

Ведь осмелься я на это, она тут же сделала бы самые неправильные, самые унизительные для меня выводы…

Но, увы, все мои старания оказались напрасными. И как только мы прибыли в Мологу, Акулина принялась за свое.

Не успела я снять дорожную шаль, как эта несносная женщина, словно ядовитый паук, принялась раскидывать свою паутину сплетен. И пошло-поехало... Шепотки за углом, многозначительные взгляды, притворные сочувствие по поводу моего «непростого положения».

Я постоянно ловила на себе колкие, осуждающие взгляды, в приюте, на крыльце нашего дома… и каждый раз мне хотелось провалиться сквозь землю. В ушах звенело, а сердце сжималось от унизительной догадки.

Акулина постаралась на славу! Все уже шепчутся о том, что якобы я — содержанка графа Туршинского!

Случилось именно то, чего я так отчаянно боялась. И происходило это по моей вине, из-за моей терпимости и малодушия! Ведь я сама дала Акулине оружие против себя. И теперь её отравленные стрелы летели в меня со всех сторон, отравляя всё, что согревало мне душу…

Всё это и так висело на мне тяжким бременем, а тут граф и вовсе начал вести себя непонятным образом. К моему огромному изумлению, да и всей мологской публики тоже.

Ведь он уже не просто оказывал мне знаки внимания — он ухаживал! Откровенно, как это описывается в романах! С букетами цветов, с прогулками под руку по всему городу, и с таким взглядом, от которого кровь стыла у меня в жилах и закипала вновь.

Все в округе только и говорили о нас, а Туршинский, казалось, этого и добивался. И каждый его поступок, каждый жест словно бы кричал: «Она моя!». Но в этом была и пьянящая радость, и мучительная боль. Ибо я знала правду: граф Туршинский не осмелится сделать мне предложение, ведь нас разделяла пропасть!

Так зачем же он, дав слово защищать меня, теперь с таким упорством губил мою и без того пошатнувшуюся репутацию?!

Эта мысль причиняла мне боль сильнее всех сплетен Акулины.

И вот, в один из дней, когда граф принес в мой приютский кабинет не просто конфеты, а изысканные французские пирожные, будто мы в петербургском салоне, я не выдержала.

— Господин граф, — начала я, и голос мой предательски задрожал от накопленной обиды и страха. — Вы… вы обещали мне вашу защиту. Вы клялись, что моя безопасность и доброе имя для вас превыше всего. Так объясните мне, ради Бога, что же значат сии… ухаживания на глазах у всего города?! Вы словно нарочно выставляете меня на позор! — Туршинский посмотрел на меня с внимательным удивлением, но я уже не могла остановиться: — Все шепчутся, что я ваша содержанка, а вы лишь подливаете масла в огонь! Разве это защита? Или вы полагаете, что репутация бедной девушки — ничто, о котором и думать не стоит?!