Его пропитанные ядом слова срезали меня под корень. Сначала я испытала леденящий ужас и пылающий стыд, а потом ярость. Будто его унижение выжгло весь мой страх дотла, оставив лишь одно — жгучее желание дать ему отпор.

— Вы еще смеете меня судить?! — вырвалось у меня, и к моему удивлению, мой голос не дрогнул, а прозвучал жестко и насмешливо. — Моя жизнь — моя воля, я сама ей распоряжаться вправе! Или вы думаете, после всего, что вы натворили, я должна по углам сидеть да на вас, такого благородного, молиться?!

— Я надеялся, что вы хотя бы сможете соблюсти приличия… А вы по ресторанам разъезжаете, моя верная женушка, — со злым сарказмом бросил мне в лицо Туршинский.

— А вы-то сами кто? Верный супруг?! А вашу барышню-то все уже обсуждать устали! — почему-то обиженным голосом произнесла я и тут же смутилась… Сама не ожидала от себя такого, но жгучая ревность будто помутила мой рассудок. И мне захотелось сделать ему очень больно. — Господин граф, хоть бы постыдились перед девочкой, которую вы на попечение взяли! Она же не глухая, наверняка слышит, как прислуга судачит о ваших похождениях!

Скулы Туршинского вмиг стали острыми…

Тишина в коридоре повисла напряженная, звенящая, готовая взорваться в любой миг. И что-то мне подсказывало, что настоящая буря была еще впереди…

— Надо же, меня будет учить приличиям барышня, которую какой-то купчишка ангажировал на вечер!

Я тут же шагнула вперед. Точнее, налетела на графа как фурия. А после случилось то, чего я от себя не ожидала. Казалось, будто моя рука сама по себе взвилась в воздух и… Звук звонкой пощечины стал для меня отрезвляющим. Но даже тогда я не поняла, что случилось. Я лишь увидела, как вздрогнул Арсений, и в его черных глазах застыло такое недоумение, что на какое-то время он даже забыл о гневе…

Но это состояние продлилось у него недолго, и вскоре граф уже нависал надо мной как коршун над своей добычей — его состояние и вид не вызывал у меня других ассоциаций.

Как ни странно, но несмотря на бурю, которая сейчас бушевала в его груди, Туршинский даже не повысил на меня голос.

— Настасья, вы не дотягиваете до Натальи Гончаровой, да и мне далеко до Пушкина… Но рука у вас и на самом деле тяжелая, — процедил сквозь зубы Арсений.

Сначала его слова показались мне полным бредом, потому что из-за шока я не могла трезво мыслить. Но потом я все же вспомнила, как граф рассказывал мне об этом историческом факте: как-то на балу супруга великого поэта не выдержала, увидев, как её муж флиртует с очередной дамой… Её пощечина не заставила себя долго ждать. Александр Сергеевич же потом отшучивался, мол какая же тяжелая рука у его супруги!..

Похоже, какие-то общие черты характера у меня с его женой все же были. Далеко не каждая осмелилась бы на такой поступок.

Хотя, смелость здесь была совсем не причем. Я просто сорвалась, не выдержала. И теперь мне предстояло нести на себе всю тяжесть этого необдуманного поступка. Но меня это совершенно не страшило. Особенно после того, через что мне уже пришлось пройти. Но мою душу разрывало от его обвинений. Неужели он и на самом деле допускал мысль, что я могу опуститься до этого?! Или же он сказал мне всё это только для того, чтобы сделать мне больно?

Неожиданно я поняла, что лучше умру, чем позволю ему так о себе думать. И в следующее мгновение я уже торопясь стягивала с себя перчатки темно-бордового цвета…

— Я свой хлеб честным трудом зарабатываю, ваше сиятельство! Гляньте, разве ж у девки, что «какой-то купчишка ангажировал на вечер» могут быть такие руки?!

Я демонстративно выставила перед собой ладони, на которых все еще «красовались» трудно заживаемые болячки от мытья деревянных полов грубой щеткой смесью свежегашеной извести и песка.

Туршинский опустил взгляд на мои руки и замер…

Время для меня будто остановилось.

Я тоже невольно опустила взгляд, посмотрела на свои руки и… тут же пожалела о своем импульсивном поступке.

И чего я этим добилась? Кроме дополнительного унижения — ничего! Разве богачу и «хрустальному королю» есть дело до моих мозолей и ссадин? Для таких как он все, кто зарабатывает на жизнь непосильным трудом — второсортные люди. И кроме презрения и уничтожительных слов я от него ничего не дождусь...

Но Арсений почему-то молчал, и каждая секунда, проведенная рядом с ним, превращалась для меня в настоящую пытку.

И я не выдержала: подняла на него взгляд и тут же остолбенела. Потому что в его глазах я не увидела ни капли презрения. Только немой шок. Словно все его колкости застряли комом в горле…

Неожиданно я вспомнила о Свиягине.

Господи, только не это! Он сейчас же кинется меня искать, а здесь я и Туршинский… Арсений сразу поймет, что я была в ресторане вместе с Павлом Дмитриевичем и… все поймет превратно. Решит, что я с ним… Тогда и Свиягину несдобровать, и мне придется уйти с завода!

От одной этой мысли мне стало дурно. Поэтому я в ту же секунду отпрянула от Арсения и почти бегом бросилась по коридору к лестнице.

Спиной я почувствовала его тяжелый взгляд. Но это и неудивительно: сначала мое неожиданное появление, потом не менее загадочный побег…

— Настасья Павловна? Что случилось? На вас лица нет! — пробормотал Свиягин, помогая мне забраться в карету.

Я же не смогла вымолвить и слова, только отрицательно мотнула головой, давая ему понять — никаких расспросов. К счастью, он оказался тактичным человеком и, помявшись, просто замолчал. А же уставилась невидящим взглядом в каретное окно.

Пришла в себя я лишь в купе поезда, и сразу же с головой окунулась в работу. Идеи посыпались как из рога изобилия, один эскиз сменял другой. И я лихорадочно рисовала, пытаясь заглушить в себе тревогу и боль.

Вскоре на столике выросла стопка набросков — будущие вазы и соусницы, а также узоры и концепты для гравировки…

Павел Дмитриевич молча взял эскизы и начал их рассматривать. Он изучал их долго и внимательно, после чего поднял на меня взгляд, полный искреннего уважения.

— Знаете, если бы мне сказали, что все это сделано за такое короткое время, я бы ни за что не поверил, — произнес он. — Настасья Павловна, это гениально. Ваше имя скоро будет знать весь мир. И я ни капли не преувеличиваю.

Его слова согрели душу, но также напомнили мне о главной проблеме. И я поняла, что настало время поговорить с ним начистоту.

— Павел Дмитриевич, мне нужно с вами кое о чем серьезном поговорить… — начала я, мучительно подбирая слова. — Сегодня в «Царьграде» я... столкнулась нос к носу со своим мужем. И поэтому умоляю вас, оставьте всё как есть! Пускай эскизы эти вашими и значатся, будто вы их автор. Для меня так спокойнее будет…

Свиягин удивленно поднял брови и откинулся на спинку дивана с таким видом, будто я его оскорбила.

— Настасья Павловна, помилуйте! Это же ваш талант! Присваивать себе чужие работы? Это ниже моего достоинства! Я не вор!

— Павел Дмитриевич, да что вы! — отчаянно вырвалось у меня. — Я ж не о вашей чести, помилуйте! Речь о моем выживании! Поймите, коли пойдет молва, и мое имя будет на слуху в «Царьграде»… Муженек мой меня мигом вычислит! И тогда... тогда мне придется все кинуть, и опять пуститься в бега. А эта работа... — я в сердцах ткнула пальцем в свои эскизы, — она ж мне теперь как воздух нужна! Это последнее, что у меня осталось! Не лишайте вы меня этого, Христа ради!

Голос мой дрогнул, и я отвела глаза, чувствуя, как подступают слезы…

Я еще раз посмотрела на Свиягина, вкладывая во взгляд всю свою мольбу и отчаяние. Он же в ответ долго мялся и горестно вздыхал и, скрепя сердце, всё же сдался.

— Хорошо. Пусть будет по-вашему, Настасья Павловна. Ваша тайна в безопасности. Обещаю…

Наконец-то наступали долгожданные Святки. Четыре дня без работы — настоящая благодать для заводчан. Но в Сочельник и само Рождество ехать в Богославенск было бессмысленно — все приличные люди в такие дни оставались при своих семьях.