— Поврежден позвоночник. Давление костных отломков мы устранили, но… восстановление маловероятно, — сухо обронил Склифосовский. — Повторное вмешательство возможно лишь через год, когда организм окрепнет, но… я ничего не обещаю, Настасья Павловна…

Конечно, я не рассказала об этом Арсению. Но он всё понял и без слов. Отчего надежда, что теплилась в его глазах в первые дни, когда он пристально следил за пальцами на своих неподвижных ногах, угасла. Её сменила тихое отчаяние.

Он замкнулся в себе, отвечал на вопросы односложно, часами глядя в окно на уплывающие вдаль облака. И все мои попытки расшевелить его разбивались о ледяную стену отчуждения…

Так прошло полгода. Полгода молчаливой агонии в роскошных покоях нашего петербургского дома, ставших для него золотой клеткой.

И вот однажды вечером он позвал меня к себе.

Голос Арсения был спокойным, без привычной уже хрипоты, но от этого мне становилось лишь страшнее.

— Настасья, подойди… садись. — Я послушно села у его кресла, охваченная нехорошим предчувствием. — Я тебе отпускаю, — сказал он просто, будто речь шла о чем-то обыденном. — Я всё обдумал. Прикажу оформить все бумаги так, что после нашего расставания на тебя никто даже косо не взглянет. Репутация твоя останется безупречной… Ты должна жить счастливо. Стало быть, без меня. Не стоит молодой, красивой женщине привязывать себя к немощному калеке. Это противно и природе, и здравому смыслу.

Его слова ударили меня в самое сердце. Возмущение и жгучая, пожирающая меня боль поднялись в душе с такой силой, что я аж вскочила.

— Как ты смеешь?! — голос мой сорвался на крик, в котором звучали и слезы, и ярость. — Я никогда тебя не брошу! Ни тебя, ни детей!

Арсений посмотрел на меня тем самым отсутствующим, ледяным взглядом, который появился у него после катастрофы.

— Катя останется со мной. Она ко мне очень привязана… А Василий… он еще мал. Через неделю он обо мне и не вспомнит. Не хочу, чтобы он видел своего отца в таком… беспомощном состоянии. Не нужен ему такой отец. — Он сделал паузу, и в его глазах промелькнула бездонная мука. — Ты тоже меня забудь. Уезжай и начни всё заново…

Между нами повисло напряженное молчание.

Внутри меня всё кричало от боли. Но сквозь невыносимую обиду и отчаяние, я понимала, чего он сейчас добивался. Я же прекрасно знала, что за маской этого ледяного спокойствия стояла огромная жертва, на которую он шел ради нас. Так что малодушия здесь и близко не было. Мой благородный граф с мясом отрывал нас сейчас от себя, рвал свою душу на части только ради одного — чтобы освободить нас. От себя, от калеки.

И только Катеньку, хрупкую, уже многое пережившую девочку, он не решался от себя оторвать.

Арсений до сих пор носил в себе вину за смерть её отца, хотя то был несчастный случай. Но в одном я не могла с ним не согласиться: девчушка была к нему настолько привязана, что разлука с ним убила бы её…

Я медленно опустилась перед инвалидным креслом на колени, взяла его бессильную руку и прижала к своей щеке. Голос мой звучал тихо, но он не дрожал.

— Арсений Владимирович, брось ты эти глупости барские! Ишь ты, вздумал строить из себя благородного мученика! — Я специально заговорила в своей мещанской манере, которая почти уже исчезла из моей речи. — Мы с тобой венчаны. В церкви, перед образами. Нас никто не может разлучить кроме Господа! Стало быть, никуда я не уеду, и слушать об этом не хочу! Я твоя законная жена, и точка. А Васенька — твой кровный сын. Он будет знать своего отца… сильного духом, стерпевшего свою нелегкую долю!

Я видела, как дрогнуло его лицо. Как в глазах, которые я так любила и которые стали чужими после катастрофы, что-то надломилось.

Он не сказал мне ни слова, только посмотрел на меня, и его пальцы сжали мою ладонь.

Ну, вот и камень с души свалился. Не с моей — с его. Даже не сомневаюсь в том, что Арсений сейчас бесконечно рад, что я не подчинилась. И что его жертва не была принята…

После этого разговора прошло несколько недель. Жизнь в наших петербургских покоях потекла иначе, но я видела, что этого мало. Поэтому однажды за утренним чаем я положила перед ним папку с ведомостями и чертежами.

— Нам нужно возвращаться в Мологу, Арсений.

Он поднял на меня удивлённый взгляд.

— Мне это не послышалось?

— Нет, — пояснила я просто. — Я не планирую бросать работу, всё требует моего присутствия.

Конечно, мне до смерти не терпелось снова взять в руки карандаш. Но главная причина была не в этом. Главной причиной был он. Сидевший передо мной в инвалидном кресле мужчина, который всё глубже и глубже увязал в трясине собственной бесполезности… Ему нужно было дело. Какая-то цель.

Сначала Арсений отнекивался и говорил, что всецело доверяет Карпову и главному художнику завода, но я видела искру интереса в его глазах, когда речь заходила о производстве. И тогда я подкинула ему идею — не управленческую, а творческую. Ту, что могла зажечь его инженерный ум.

— Представь, — говорила я, разложив перед ним образцы стекла, — мы освоим выпуск рубинового стекла, выкрашенного медью — густое, благородное, цвета крови. И Кобальтового, цвета ночного неба. Но мне больше всего по душе марганцовое стекло — загадочное, как летние сумерки… Такого у нас почти не делают. Это будет наш знак. Наш почерк.

Он молчал, сверля меня задумчивым взглядом. А потом попросил принести ему книги по химии и старые записи своих экспериментов…

Это было долгое, трудное возрождение. Он засыпал вопросами химиков, требовал отчётности о каждой плавке, чертил эскизы новых ваз и графинов, которые подчеркнули бы красоту именно нашего, мологского стекла. И его взгляд, прежде отсутствующий и ледяной, снова становился живым и острым…

В конце концов у нас всё получилось, но я и подумать не могла, что изделия из нашего цветного стекла будут иметь такой ошеломительный успех. Заказы сыпались один за другим. Но главным успехом я считала не это. Главным моим достижением был он, мой муж, граф Туршинский, которого я снова вернула к жизни...

С тех пор уже год пролетел. Он промчался и принес нам не только расцвет завода, но и другие радости.

Арсению сделали еще одну операцию, сложную, рискованную. И на этот раз чудо свершилось.

Я никогда не забуду тот день. Арсений лежал, бледный от напряжения, а потом его пальцы вдруг судорожно сжались.

— Настя... — прошептал он, и в его глазах было что-то невероятное. — Я чувствую… страшную боль. В ногах!

Здоровье возвращалось к нему небыстро, через боль и пот, через сжатые зубы и слезы отчаяния. Он заново учился владеть своим телом — специальные упражнения, массажи, упорство, граничащее с одержимостью. Он падал и поднимался. Снова падал. И снова поднимался…

А сейчас единственное, что напоминает о той страшной трагедии — это трость из темного дерева с серебряным набалдашником в виде грифона. Но с ней Арсений выглядит даже импозантнее, солиднее, потому что в его походке появилась новая, уверенная медлительность.

А потом к нам пришло такое счастье, о котором мы еще недавно не смели и мечтать. У нас родилась дочка. Крошечная, с темно-серыми глазами как у папы, и пушистыми волосами как у мамы.

Мы назвали её Варварой, в честь моей матери. И наш дом, в котором и без того звучали детские голоса, наполнился оглушительным криком нашей дочери.

Как-то утром, когда Варенька спала, а Арсений уехал на завод, я взяла в руки свежую газету. И сразу же, на развороте, мой взгляд упал на знакомое суровое лицо. Сергей Иванович Мальцов. Человек-легенда, промышленный гений, с которым мой муж когда-то тесно сотрудничал и которого безмерно почитал. Пока не побывал на одном из его заводов…

Арсений вернулся оттуда мрачнее тучи. Он молчал весь вечер, а под утро сказал, сжимая кулаки: «Там дети, Настя. Лет десяти! Они всю ночь работают на заводе, а утром идут в школу! Я к нему больше ни ногой». И Арсений сдержал слово.