Но эти два случая были, скорее, исключением, ибо другим страдалицам повезло гораздо меньше… В этом и заключалась простая и жестокая правда этого мира: закон всегда был на стороне мужа, а жена была всего лишь его собственностью — безгласной и бесправной...

Я уже не могла остановиться, горькие слова лились из меня сами. Егор же смотрел на меня с растерянным видом, не ожидая от меня такой реакции.

— …А что до Свиягина… если уж для пользы дела надо будет с ним перемолвить словечко — потерплю, ничего со мной не случится. Потому что дело-то общее куда важнее, чем все эти пересуды да щепетильности.

Наконец я закончила и повернулась, чтобы уйти.

Слезы обиды и разочарования уже вовсю подступали к горлу, но мне не хотелось демонстрировать перед Егором свои слабые стороны. И мне было невыносимо больно от мысли, что я так жестоко обманулась в человеке, от которого ждала поддержки.

Но не успела я сделать и шага, как мужская рука мягко, но настойчиво легла на мое плечо, удерживая меня на месте.

— Постой, — прозвучало сзади, и в голосе Егора уже не было ни упрека, ни назидания. — Не уходи так… с тяжелым сердцем. Простите меня, Настасья Павловна. Не по злобе я, а… от глупости мужицкой. Заботился я о вас, как умел, а вышел один лишь упрек.

Я непроизвольно оглянулась.

На лице Егора читалось такое искреннее раскаяние, что мне захотелось стереть из памяти последние десять минут, словно бы их никогда и не было. Но гордость не позволила мне этого сделать.

— Нет уж… А то не ровен час пойду по рукам… — тут же припомнила я самые его обидные про себя слова. — Извиняйте, коли отняла у вас время, Егор Семеныч. Мне тоже нужно работать.

Я отвернулась от него в полной уверенности, что уйду сейчас с гордо поднятой головой. Хотя, потом наверняка буду жалеть об этом.

Но, как и в первый раз, тяжелая мужская рука на моем плече вновь не позволила мне этого сделать.

— Настасья Павловна! Настасья… Дело ты затеяла опасное, — наконец вымолвил он, впервые обращаясь ко мне на «ты». — Словно по тонкому льду идешь. С одной стороны твой муж, господин Карпов, с его крутым нравом, а с другой — Свиягин, с его бесстыжими глазами… Вся душа моя выболела за тебя, то есть за вас, Настасья Павловна… — тихо произнес Егор, а потом, будто одумавшись, добавил: — Хороших же людей всегда жальче.

Не знаю, почему, но от таких слов я смутилась даже сильнее, чем он сам. Отчего мой взгляд скользнул в сторону на низкий стеллаж, куда складывали готовую продукцию. Там-то я и увидела лебедя, который стоял почему-то отдельно от других стеклянных изделий.

Он был выдут из кипельно-белого стекла, и, казалось, светился изнутри мягким, молочным сиянием. Длинная, изогнутая в благородном изгибе шея, крылья, проработанные с ювелирной тонкостью, перышко к перышку.

Я замерла, забыв и обиду, и смущение, целиком покоренная этой внезапной красотой. Неожиданно в памяти всплыли мои собственные слова, оброненные почти неделю назад во время одного из разговоров с Егором: «Из птиц больше всего лебедей люблю. В них и сила есть, и чистота, и верность…»

Я перевела взгляд с хрупкой стеклянной птицы на Егора.

Лицо его было напряжено, глаза испытующе смотрели на меня.

— Егор Семеныч, — начала я, и голос мой прозвучал тише и мягче, чем я сама ожидала. — Этот лебедь… чья это работа?

Он сразу потупился. Отчего мне стало предельно ясно, что моя догадка верна.

— Я, значит… попробовал. В свободную минуту. Как увидел, что костяную золу подвезли, так сразу о вас и вспомнил. Ну… не о вас, конечно... а то, что вы намедни мне говорили. О лебедях… об их верности, и что они друг без дружки… — Он сглотнул, не решаясь договорить.

«…Прожить не могут», — мысленно закончила я его фразу. Хотя я ему такого точно не говорила.

— О молочном стекле я наслышана, — перевела я тему разговора в другое русло и увидела, как по мужским скулам проступила смущенная краска. — Делают его с примесью костяной золы или олова. Белизна от этого — особенная, бархатная, не то что простое стекло… Лебедь ваш редкой красоты! Благодарствую, Егор Семеныч.

— Да не за что… Пустяковая работа. Из обрезков, по сути…

В воздухе повисло тягостное молчание. Отчего я сделала шаг ближе к стеллажу, будто разглядывая другие изделия.

К счастью это состояние продлилось у меня недолго, и я тут же вспомнила о том, зачем сюда пришла…

— Егор Семеныч, вы человек здесь знающий… Мне в фарфоровом цехе нужен человек толковый, на которого можно положиться. Не обжигальщик, так механик, за печами следящий. Или тот, кто массу для фарфора составляет. Стало быть, мне умная голова и руки золотые нужны.

Егор насторожился, деловая просьба вернула ему почву под ногами.

— Для какого дела, Настасья Павловна? — спросил он осторожно.

— Для дела, которое может всех нас возвысить. Секрет у меня один есть, настоящий. Я о кружевном фарфоре, коим грезит его сиятельство…

— Что вы в этом смыслите, Настасья Павловна? Помилуйте, но этого никто у нас не знает…

Меня нисколько не смутила его реакция. Я уже привыкла к тому, что даже после моих успехов с сервизом для «Царьграда», заводские работники все еще не принимали меня всерьез. А один из чертежников прямо так мне и сказал: «Курица не птица, баба не человек».

— Поверьте мне, Егор Семеныч, но я знаю, как немцы это делают. Для начала… — сказала я, стараясь говорить уверенно, хотя видела его скептический взгляд, — для начала у немцев над каждой новой куклой художник сидит. Не простой лепщик, а модельмейстер. Он из воска или глины лепит фигуру в полную величину. Каждую складочку, каждый локон — всё до тонкости.

Потом с этой вылепленной модели снимают форму. Но не простую, а разборную, из многих кусков — голову отдельно, руки отдельно, даже цветочек в руке — и тот сам по себе. Делают её из гипса самого чистого. И форма та — душа всего дела.

А уж затем фарфоровую массу разводят водой, чтоб была как сметана. Её-то и заливают в собранную форму. Гипс воду вбирает, а по стенкам нарастает слой фарфора. Потом лишнюю жижу выливают — и остается внутри пустая, тонкая оболочка будущей детали. Поэтому все их статуэтки внутри пустые — так и легче, и в печи не треснут.

Затем эти хрупкие скорлупки вынимают из печи и сушат. А потом сборщицы, женщины с золотыми руками, склеивают все части воедино — тело, голову, руки… Клеят той же фарфоровой массой. Швы затирают, сглаживают… И получается целая фигура. Вот так-то, Егор Семеныч. А кружево — это уже особый фокус…

— Господи помилуй… Настасья Павловна, да откуда вам такое ведомо?! Фигурки те только-только на императорском заводе стали лить! Обычные, конечно, тут уж не до кружев всяких!

— Вы еще не слышали, как их делают… Немцы берут самое настоящее кружево и пропитывают его той же самой фарфоровой смесью, но замешивают его чуть гуще, чем сметана. Затем лепят это на готовую статуэтку… и тут весь в фокус в гущине той фарфоровой смеси: коли сильно густая получится, то все дырочки на кружеве забьет, и оно не выйдет ажурным. Жидкая тоже плохо — порвется всё… А потом уж это пропитанное кружево складочками искусными собирают на фигурке — на воротничке, на юбке. И за один прием, без переделок! Потом в печь. А в печи-то, при жаре больше тысячи трехсот градусов, ткань та вся выгорает без остатка, и остается одно фарфоровое кружево, воздушное, тончайшей работы. Вот оно, чудо-то.

Егор слушал меня, затаив дыхание. А когда я, наконец, закончила, его глаза сузились, и в них загорелся живой интерес мастера.

— Да, дело тонкое… Очень тонкое, — протянул он, почесывая висок. — Массу такую выдержать… да и кружево выбрать… И руки, которые складочки те собирать будут, должны не дрогнуть. Таких мастеров, Настасья Павловна, раз-два и обчелся. Да и в цеху о таком способе не слыхивали.

— Потому-то я и к вам. Кто, как не вы, знает, у кого в новом цехе глаз-алмаз, да характер спокойный? — настаивала я на своем.